Как писать стихи
Pishi-stihi.ru » Владимир Маяковский

«Летающий пролетарий» В. Маяковский

Предисловие

В «Правде»
           пишется правда.
                         В «Известиях» –
                                       известия.
Факты.
       Хоть возьми
                   да положи на стол.
А поэта
       интересует
                 и то,
                      что будет через двести
лет
   или –
         через сто.

I

Война, которая будет сейчас
Когда
     перелистываем
                  газетный лист мы,
перебираем
          новости
                 заграницы болотной,
натыкаемся –
            выдумали
                    ученые империалистовы:
то газ,
      то луч,
             то самолет беспилотный.
Что им,
      куриная судьба горька?
Человечеству
            помогают,
                     лучи скрестя?
Нет –
     с поднебесья
                 новый аркан
готовят
       на шеи
             рабочих и крестьян.
Десятилетие
           страницы
                    всех газетин
смерть начиняла –
                 увечья,
                        горе…
Но вздором
           покажутся
                     бойни эти
в ужасе
        грядущих фантасмагорий.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . .
2125 год.
Небо горсти сложило
                   (звезды клянчит).
Был вечер,
          выражаясь просто.
На небе,
        как всегда,
                  появился аэропланчик.
Обычный –
         самопишущий –
                       «Аэророста».
Москва.
       Москвичи
                повылезли на крыши
сорокаэтажных
             домов-коммун.
– Посмотрим, что ли…
                     Про что пропишет.
Кто?
    Кого?
          Когда?
                 Кому? –
Тревога.
Летчик
       открыл
             горящий газ,
вывел
     на небе
            раму.
Вывел
      крупными буквами:

           ПРИКАЗ.
         МОБИЛИЗАЦИЯ.

                 А потом –
                          телеграмму:
Рапорт.
       Наблюдатели.
                   Берег восточный.
Доносим:
«Точно –
без пяти восемь,
несмотря
        на время раннее,
враг
   маяки
        потушил крайние».
Ракета.
       Осветились
                 в темноте
приготовления –
              лихорадочный темп.
Крыло к крылу,
              в крылья крылья,
первая,
       вторая,
          сотая эскадрилья.
Еще ракету!
           Вспыхнула.
                      Видели?
Из ангаров
          выводятся истребители.
«Зашифровали.
             Передали
                     стам
сторожевым
           советским постам.
Порядок образцовый.
                   Летим
                         наперерез,
в прикрытии
           газовых завес».
За рапортом –
              воззвание:
                        «Товарищи,
                                  ясно!
Угроза –
        Европе
              и Азии красной.
Америка –
          разбитой буржуазии оплот –
на нас
      подымает
              воздушный флот.
Не врыть
        в нору
              рабочий класс.
Рука – на руль!
              Глаз – на газ!»
Казалось,
         газ,
            смертоносный и душненький,
уже
   обволакивает
              миллионы голов.
Заторопились.
             Хватали наушники.
Бросали в радио:
               «Алло!
                      Алло!!»
Мотор умолк,
            тревогу отгаркав.
Потух
      вверху
            фосфорический свет.
А люди
      выводили
              двухместки из ангариков,
летели –
         с женой –
                   в районный совет.
Долетевшим
           до половины
встречались –
             побывавшие в штабе.
Туда!
     Туда!!
           Где бомбы
                   да мины
сложил
      арсенальщик
                 в страшный штабель.
Радиомитинг.
– Товарищи!
           На митинг! –
                       радио кликал.
Массы
     морем
          вздымало бурно.
А с Красной
           площади
                   взлетала восьмикрылка –
походная
        коминтерновская трибуна.
Не забудется
             вовек
                  картина эта.
В масках,
         в противогазном платье
земля
     разлеглась
               фантастическим макетом.
А вверху –
          коминтерновский председатель:
– Товарищи!
           Сегодня
                  Америка
Союзу
      трудящихся
                навязывает войны! –
От Шанхая
          до ирландского берега –
фразы
     сразу
           по радиоволнам.
Авиамобилизация.
Сегодня
       забыли
              сон и дрему.
Солнце
      искусственное
                   в миллиард свечей
включили,
         и от аэродрома
                       к аэродрому
сновали
       машины
              бессонных москвичей.
Легкие разведчики,
                  дредноуты из алюминия…
И в газодежде,
             мускулами узловат,
рабочий
       крепил
             подвески минные;
бомбами –
        летучками
                 набивал кузова.
Штабные
        у машин
                разбились на группки.
Небо кроили;
            место свое
отмечали.
         Делали зарубки
на звездах –
            территории грядущих боев.
Летчик.
        Рядом – ребятишки
                          (с братом)
шлем
     помогали
              надеть ему.
И он
    объяснял
             пионерам и октябрятам,
из-за чего тревога
                 и что – к чему:
– Из Европы выбили…
                     из Азии…
                              Ан,
они – туда
          навострили лыжи, –
в Америку, значит.
                 В подводках.
                            За океан.
А там –
        свои.
             Буржуи.
                    Кулиджи.
Мы
   тут
      забыли и имя их.
Заводы строим.
              Возносим трубы.
А они
      не дремлют.
                 У них –
                        химия.
Воняют газом.
             Точат зубы.
Ну, и решили –
               дошло до точки.
Бомбы взяли.
            С дом – в объем.
Камня на камне,
              листочка на листочке
не оставят.
          Побьют…
                   Если мы не побьем. –
Вперед.
Одна
     машина
            выскользнула плавно.
Снизилась,
          смотрит…
                   Чего бы надо еще?
Потом рванулась –
                  обрадовалась словно –
сигнализировала:
                «Главнокомандующий.
Приказываю:
            Пора!
Вперед!!
        И до Марса
                   винт отмашет!»
Отземлились,
            подняли рупора.
И воздух
         гремит
               в давнишнем марше.
Марш.
Буржуи
       лезут в яри
на самый
        небий свод.
Товарищ
        пролетарий,
садись на самолет!
Катись
      назад,
            заводчики,
по облакам свистя.
Мы – летчики
республики
          рабочих и крестьян.
Где не проехать
              коннице,
где не пройти
            ногам –
там
    только
         летчик гонится
за птицами врага.
Вперед!
       Сквозь тучи-кочки!
Летим,
      крылом блестя.
Мы – летчики
республики
          рабочих и крестьян!
Себя
     с врагом померьте,
дорогу
      кровью рдя;
до самой
        небьей тверди
коммуну
        утвердя.
Наш флаг
         меж звезд
                   полощется,
рабочью
       власть
             растя.
Мы – летчики,
              мы – летчицы
рабочих и крестьян!
Начало.
Сначала
       разведчики
                 размахнулись полукругом.
За разведчиками –
                 истребителей дуга,
А за ними
         газоносцы
                  выстроились в угол.
Тучи
    от винтов
             размахиваются наугад.
А за ними,
          почти
               закрывая многоокий,
помноженный
           фонарями
                   небесный свод,
летели
      огромней,
               чем корабельные доки,
ангары –
        сразу
             на аэропланов пятьсот.
Когда
     повороты
             были резки, –
на тысячи
         ладов и ладков
ревели
      сонмы
           окружающих мастерских
свистоголосием
              сирен и гудков.
За ними
       вслед
             пошли обозы,
маскированные
             каким-то
                     цветом седым.
Тихо…
       Тебе – не телегой об земь!..
Арсеналы,
         склады
               медикаментов,
                            еды…
Под ними
        земля
             выгибалась миской.
Ждали
     на каждой
               бетонной поляне.
Ленинская
         эскадрилья
                   взлетела из-под Минска…
Присоединились
              крылатые смоляне…
Выше,
     выше
         ввинчивались летчики.
Совсем высоко…
               И – еще выше.
Марш отшумел.
             Машины –
                      точки.
Внизу – пощурились
                  и бросили крыши.
Проверили.
         Есть –
               кислород и вода.
Еду
   машина
         в минуту подавала.
И влезли,
         осмотрев
                 провода и привода,
в броню
       газонепроницаемых подвалов.
На оборону!
            Заводы гудят.
А краны
        мины таскают.
Под землю
          от вражьего газа уйдя,
бежала
      жизнь заводская.
Поход.
Летели.
Птицы
     в изумленьи глядели.
                        Летели…
Винт,
     звезда блестит в темноте ли?
                                Летели…
Ввысь
     до того,
             что – иней на теле.
                              Летели…
Сами
    себя ж
          догоняя еле,
                      летели.
С часами
         скорость
                 творит чудеса:
шло
   в сутки
         двое сполна;
два солнца –
            в 24 часа;
и дважды
        всходила луна.
Когда ж
       догоняли
               вращенье земли –
сто мест
        перемахивал
                    глаз.
А циферблат
           показывал
                    им
один
    неподвижный час.
Взвивались,
           прорезавши
                      воздух весь.
В удушьи
        разинув рот,
с трудом
        рукой,
              потерявшей вес,
выструивали
           кислород.
Врезались
         разведчики
                   в бурю
                         и в гром
и, бросив
         громовую одурь,
на гладь
        океана
              кидались ядром
и плыли,
        распенивши воду.
Плавучей
        миной
             взорван один.
И тотчас
        все остальные
заторопились
            в воду уйти,
сомкнувши
          брони стальные.
Всплывали,
          опасное место пройдя,
стряхнувши
           с пропеллеров
                      капли;
и вновь
       в небосвод,
                  пылающ и рдян,
машин
     многоточие
                вкрапили.
                       Летели…
Минуты…
         сутки…
                 недели…
                          Летели.
Сквозь россыпи солнца,
                    сквозь луновы мели
                                     летели.
Нападение.
Начальник
         спокойно
                 передвигает кожаный
на два
      валика
            намотанный план.
Все спокойно.
            И вдруг –
                     как подкошенный,
камнем –
         аэроплан.
Ничего.
       И только
               лучище
вытягивается
            разящей
                   ручищей.
Вставали,
         как в пустыне миражи,
сто тысяч
         машин
              эскадрильи вражьей.
Нацелив
       луч,
           истребленье готовящий,
сторон с десяти
              – никак не менее –
свистели,
        летели,
               мчались чудовища –
из света,
        из стали,
                 из алюминия.
Качнула
       машины
              ветра река.
Налево
      кренятся
               по склону.
На правом
         крыле
              встает три «К»,
три
   черных
         «К»-
              Ку-клукс-клана.
А ветер
        с другого бока налез,
направо
       качнул огульно –
и чернью
        взметнулась
                    на левом крыле
фашистская
          загогулина.
Секунда.
        Рассмерчились бешено.
И нет.
       Исчезли,
               в газ занавешены.
На каждом аэро,
               с каждого бока,
как будто
         искра –
                 в газовый бак,
два слова
         взрывало сердца:
                        «Тревога!
Враг!»
Аэробитва.
Не различить
            горизонта слитого.
Небо,
      воздух,
              вода –
                    воедино!
И в этой
        синеве –
                последняя битва.
Красных,
        белых
             – последний поединок.
Невероятная битва!
                 Ни одного громыханийка!!
Ни ядер,
        ни пуль не вижу мимо я –
только
      винтов
            взбешенная механика,
только
      одни
          лучи да химия.
Гнались,
        увлекались ловом,
и вдруг –
          поворачивали
                      назад.
Свисали руки,
            а на лице
                    лиловом –
вылезшие
         остекленелые глаза.
Эскадрильи,
           атакующие,
                      тучи рыли.
Прожектор
          глаз
              открывает круглый –
и нету
      никаких эскадрилий.
Лишь падают
           вниз
               обломки и угли.
Иногда,
       невидимые,
                 башня с башнею
сходились,
          и тогда
               громыхало одно это.
По старинке
           дрались
                   врукопашную
два
   в абордаже
            воздушные дредноута.
Один разбит,
            и сразу –
                      идиллия:
беззащитных,
            как щенят,
в ангары
        поломанные
                   дредноуты вводили,
здесь же
        в воздухе
                  клепая и чиня.
Четырежды
          ночью,
               от звезд рябой,
сменились
         дней глади,
но все
       растет,
            расширяется бой,
звереет
        со дня на день.
В бою
       умирали
              пятые сутки.
Враг
     отошел на миг.
А после
        тысяча
              ясно видимых и жутких
машин
      пошла напрямик.
В атаку!
         В лучи!! –
                   Не свернули лета.
В газ!!! –
          И газ не мутит.
Неуязвимые,
           прут без пилотов.
Все
   метут
        на пути.
Гнут.
Командав нахмурился.
                   Кажется – крышка!
Бросится наш,
            винтами взмашет –
и падает
       мухой,
            сложивши крылышки.
Нашим – плохо.
              Отходят наши.
Работа –
         чистая.
                Сброшена тонна.
Ни увечий,
          ни боли,
                 ни раны…
И город
        сметен
              без всякого стона
тонной
      удушливой
                газовой дряни.
Десятки
        столиц
              невидимый выел
никого,
       ничего не щадящий газ.
К самой
        к Москве
                 машины передовые
прут,
     как на парад,
                 как на показ…
Уже
    надеющихся
              звали вралями.
Но летчики,
          долг выполняя свой,
аэропланными
            кольцами-
                      спиралями
сгрудились
          по-над самой Москвой.
Расплывшись
           во все
                 небесное лоно,
во весь
       непреклонный
                   машинный дух,
враг летел,
         наступал неуклонно.
Уже –
       в четырех километрах,
                           в двух…
Вспыхивали
           в черных рамках
известия
        неизбежной ясности.
Радио
      громко
трубило:
        – Революция в опасности! –
Скрежещущие звуки
корежили
        и спокойное лицо, –
это
   завинчивала люки
Москва
       подвальных жильцов.
Сверху
       видно:
             мура –
так толпятся;
            а те –
в дирижаблях
            да – на Урал.
Прихватывают
             жен и детей.
Растут,
      размножаются
                  в небесном ситце
надвигающиеся
             машины-горошины.
Сейчас закидают!
               Сейчас разразится!
Сейчас
       газобомбы
                обрушатся брошенные.
Ну что ж,
          приготовимся
                      к смерти душной.
Нам ли
       клониться,
                 пощаду моля?
Напрягшись
           всей
               силищей воздушной,
примолкла
         Советская Земля.
Победа.
И вдруг… –
          не верится! –
                      будто
                           кто-то
машины
       вражьи
              дернул разом.
На удивленье
           полувылезшим
                       нашим пилотам,
те скривились
            и грохнулись
                       наземь.
Не смея радоваться –
                   не подвох ли?
снизились, может,
                землею шествуют? –
моторы
      затараторили,
                  заохали,
ринулись
        к месту происшествия.
Снизились,
           к земле приникли…
В яме,
       упавшими развороченной, –
обломки
       алюминия,
                никеля…
Без подвохов.
           Так. Точно.
Летчики вылезли.
              Лбы-складки.
Тысяча вопросов.
                Ответ –
                       нем.
И лишь
      под утро
              радио-разгадка:
– Нью-Йорк.
            Всем!
                 Всем!
                      Всем!
Радио.
Рабочих,
        крестьян
                и летные кадры
приветствуют
            летчики
                    первой эскадры.
Пусть
     разиллюминуют
Москву
       в миллион свечей.
С этой минуты
             навек минуют
войны.
       Мы –
            эскадра москвичей –
прорвались.
           Нас
               не видели.
Под водой –
           до Америки рейс.
Взлетели.
          Ночью
                громкоговорители
поставили.
         И забасили
                   на Нью-Йорк, на весь.
«Рабочие!
          Товарищи и братья!
Скоро ль
        наций
             дурман развеется?!
За какие серебреники,
                   по какой плате
вы
  предаете
         нас, европейцев?
Сегодня
       натравливают:
                     – Идите!
Европу
       окутайте
               в газовый мор! –
А завтра
        возвратится победитель,
чтоб здесь
          на вас
               навьючить ярмо.
Что вам
       жизнь
             буржуями дарена?
Жмут
    из вас
          то кровь,
                   то пот.
Спаяйтесь
         с нами
               в одну солидарность.
В одну коммуну –
                без рабов,
                         без господ!»
Полицейские –
             за лисой лиса –
на аэросипедах…
               Прожектора полоса…
Напрасно! –
            Качаясь мерно,
громкоговорители
                 раздували голоса
лучших
      ораторов Коминтерна.
Ничего!
       Ни связать,
                 ни забрать его –
радио.
Видим,
      у них –
              сумятица.
Вышли рабочие,
              полиция пятится.
А город
        будто
             огни зажег –
разгорается
           за флагом флажок.
Для нас
        приготовленные мины
миллиардерам
            кладут под домины.
Знаменами
         себя
              осеня,
атаковывают
           арсенал.
Совсем как в Москве
                   столетья назад
Октябрьская
            разрасталась гроза.
Берут,
      на версты
               гром разбасив,
ломают
      замков
            хитроумный массив.
Радиофорт…
           Охраняющий –
                       скинут.
Атаковали.
          Взят вполовину.
В другую!
          Схватка,
                с час горяча.
Ухватывают
          какой-то рычаг.
Рванули…
          еще крутнули…
                       Мгновение, –
и то чересчур –
               мгновения менее, –
как с тыщи
          струнищ
                   оборванный вой!
И тыща
       чудовищ
               легла под Москвой.
Радость.
В «ура» содрогающимся
                      ртам еще
хотелось орать
             и орать досыта, –
а уже
     во все небеса
                 телеграммищу
вычерчивала
           радиороста:
«Мир!
     Народы
           кончили драться.
Да здравствует
              минута эта!
Великая
        Американская федерация
присоединяется
               к Союзу советов!»
Сомнений –
           ни в ком.
Подпись:
         «Американский ревком».
Возвращение.
Утром
      с запада
              появились точки.
Неслись,
        себя
             и марш растя:
«Мы – летчики
              республики
                         рабочих и крестьян.
Недаром
        пролетали –
очищен
      небий свод.
Крестьянин!
            Пролетарий!
Снижайте самолет!
Скатились
         вниз
             заводчики,
                       по облакам свистя.
Мы летчики –
            республики
                      рабочих и крестьян!
Не вступит
          вражья
                конница,
ни птица,
         ни нога.
Наш летчик
          всюду гонится
за силами врага.
Наш флаг
         меж звезд полощется,
рабочью власть растя.
Мы – летчицы,
мы – летчики
            рабочих и крестьян».

II

Будущий быт
Сегодня.
Комната –
          это,
               конечно,
                      не роща.
В ней
     ни пикников не устраивать,
                              ни сражений.
Но все ж
        не по мне –
                   проклятая жилплощадь:
при моей,
         при комплекции –
                          проживи на сажени!
Старики,
        старухи,
               дама с моською,
дети
    без счета –
               вот население.
Не квартира,
             а эскимосское
или киргизское
              копченое селение.
Ребенок –
          это вам не щенок.
Весь день –
            в работе упорной.
То он тебя
          мячиком
                  сбивает с ног,
то
  на крючок
           запирает в уборной.
Меж скарбом –
              тропинки,
                       крымских окольней.
От шума
        взбесятся
                 и самые кроткие.
Весь день –
           звонки,
                 как на колокольне.
Гуртом,
       в одиночку,
                 протяжные,
                          короткие…
И за это
        гнездо –
                между клеток
                            и солений,
где негде
         даже
             приткнуть губу,
носишься
        весь день,
                отмахиваясь
                          от выселений
мандатом союзным,
                  бумажкой КУБУ.
Вернешься
          ночью,
                вымотан в городе.
Морда – в пене, –
                 смыть бы ее.
В темноте
         в умывальной
                      лупит по морде
кем-то
      талантливо
               развешенное белье.
Бр-р-р-р!
Мутит
      чад кухонный.
                  Встаю на корточки.
Тянусь
       с подоконника
                   мордой к форточке.
Вижу,
     в небесах –
                возня аэропланова.
Приникаю
         к стеклам,
                  в раму вбит.
Вот кто
        должен
               переделать наново
наш
   сардиночный
               унылый быт!
Будет.
Год какой-то
            нолями разнулится.
Отгремят
         последние
                  битвы-грома.
В  Москве
          не будет
                  ни переулка,
                             ни улицы –
одни аэродромы
               да дома.
Темны,
       неясны
             грядущие дни нам.
Но –
      для шутки
изображу
        грядущего гражданина,
проводящего
           одни сутки.
Утро.
Восемь.
        Кричит
               радиобудильник вежливый:
«Товарищ –
           вставайте,
                    не спите ежели вы!
Завод –
        зовет.
Пока
     будильнику
               приказов нет?
До свидания!
            Привет!»
Спросонок,
          но весь –
                   в деловой прыти,
гражданин
         включил
                 электросамобритель.
Минута –
         причесан,
                  щеки –
                        даже
гражданки Милосской
                    Венеры глаже.
Воткнул штепсель,
                открыл губы:
электрощетка –
              юрк! –
                    и выблестила зубы.
Прислуг – никаких!
                  Кнопкой званная,
сама
    под ним
           расплескалась ванная.
Намылила
         вначале –
и пошла:
        скребет и мочалит.
Позвонил –
           гражданину
                     под нос
сам
   подносится
             чайный поднос.
Одевается –
            ни пиджаков,
                        ни брюк;
рубаха
      номерами
              не жмет узка.
Сразу
      облекается
               от пяток до рук
шелком
       гениально скроенного куска.
В туфли –
           пару ног…
В  окно –
          звонок.
Прямо
      к постели
               из небесных лон
впархивает
          крылатый почтальон.
Ни – приказ выселиться,
                      ни – с налогом повестка.
Письмо от любимой
                 и дружеских несколько.
Вбегает сын,
            здоровяк-
                     карапуз.
– До свидания,
               улетаю в вуз.
– А где Ваня?
– Он
     в саду
             порхает с няней.
На работу.
Сквозь комнату – лифт.
                      Присел –
                               и вышел
на гладь
        расцветоченной крыши.
К месту
        работы
               курс держа,
к самому
        карнизу
                подлетает дирижабль.
По задумчивости
               (не желая надуть)
гражданин
         попробовал
                    сесть на лету.
Сделав
      самые вежливые лица,
гражданина
          остановила
                    авиамилиция.
Ни протоколов,
              ни штрафа бряцания…
Только –
         вежливенькое
                     порицание.
Высунувшись
            из гондолы,
                       на разные тона
покрикивает
           знакомым летунам:
– Товарищ,
            куда спешите?
                         Бросьте!
Залетайте
         как-нибудь
                   с женою
                           в гости!
Если свободны –
                часа на пол
запархивайте
            на авиабол!
– Ладно!
         А вы
              хотите пересесть?
Садитесь,
          местечко в гондоле есть! –
Пересел…
         Пятнадцать минут.
                           И вот –
гражданин
          прибывает
                   на место работ.
Труд.
Завод.
      Главвоздух.
                 Делают вообще они
воздух
      прессованный
              для междупланетных сообщений.
Кубик
     на кабинку – в любую ширь,
и сутки
       сосновым духом дыши.
Так –
       в век оный
из «Магги»
          делали бульоны.
Так же
       вырабатываются
                     из облаков
искусственная сметана
                    и молоко.
Скоро
     забудут
            о коровьем имени.
Разве
     столько
            выдоишь
                    из коровьего вымени!
Фабрика.
        Корпусом сорокаярусным.
Слезли.
       Сорок –
               в рвении яростном.
Чисто-чисто.
            Ни копотей,
                      ни сажи.
Лифт
     развез
            по одному на этаж.
Ни гуда,
        ни люда!
Одна клавиатура –
                  вроде «Ундервуда».
Хорошо работать!
                 Легко – и так,
а тут еще
         по радио –
                   музыка в такт.
Бей буквами,
            надо которыми,
а все
     остальное
             доделается моторами.
Четыре часа.
            Промелькнули мельком.
И каждый –
            с воздухом,
                      со сметаной,
                                  с молоком.
Не скукситесь,
              как сонные совы.
Рабочий день –
               четырехчасовый.
Бодро, как белка…
                 Еще  бодрей.
Под душ!
         И кончено –
                     обедать рей!
Обед.
Вылетел.
        Детишки.
                Крикнул:
                       – Тише! –
Нагнал
      из школы
               летящих детишек.
– Куда, детвора?
                 Обедать пора! –
Никакой кухни,
              никакого быта!
Летают сервированные
                    аэростоловые Нарпита.
Стал
и сел,
Взял
и съел.
Хочешь – из двух,
хочешь – из пяти, –
на любой дух,
на всякий аппетит.
Посуда –
        самоубирающаяся.
                        Поел –
                              и вон!
Подносит
         к уху
              радиофон.
Буркнул,
         детишек лаская:
Дайте Чухломскую!
                 Коммуна Чухломская?..
Прошу –
         Иванова Десятого! –
– Которого?
           Бритого? –
                     – Нет.
                            Усатого!..
– Как поживаешь?
                Добрый день.
– Да вот –
           только
                  вылетел за плетень.
Пасу стадо.
А что надо? –
– Как что?!
            Давно больно
не видались.
            Залетай
                   на матч авиабольный. –
– Ладно!
        Еще с часок
                    попасу
и спланирую
           в шестом часу.
Может, опоздаю…
                Думаю – не слишком.
Деревня
       поручила
               маленькое делишко.
Хлеба –
        жарою мучимы,
так я
     управляю
              искусственными тучами.
Надо
     сделать дождь,
                   да чтоб – без града.
До свидания! –
Занятия.
Теперь –
         поучимся.
                  Гражданин
                            в минуту
подлетает
         к Высшему
                   сметанному институту.
Сопоставляя
           новейшие
                   технические данные,
изучает
       в лаборатории
                    дела сметанные…
У нас пока –
            различные категории занятий.
Скажем –
         грузят чернорабочие,
                      а поэзия –
                           для духовной знати.
А тогда
        не будет
                более почетных
                              и менее…
И сапожники,
            и молочницы –
                         все гении.
Игра.
Через час –
           дома.
                Oтдых.
                      Смена.
Вместо блузы –
               костюм спортсмена.
В гоночной,
           всякого ветра чище,
прет,
     захватив
            большой мячище.
Небо –
        в самолетах юрких.
Фигуры взрослых,
                 детей фигурки.
И старики
         повылезли,
                   забыв апатию.
Красные – на желтых.
                   Партия – на партию.
Подбросят
          мяч
             с высотищи
                        с этакой,
а ты подлетай,
             подхватывай сеткой.
Откровенно говоря,
                  футбол –
                           тоска.
Занятие
       разве что –
                   для лошадиной расы.
А здесь –
          хорошо!
                 Башмаки – не истаскать.
Нос
    тебе
        мячом не расквасят.
Все кувыркаются –
                   надо,
                       нет ли;
скользят на хвост,
                наматывают петли.
Наконец
        один
             промахнется сачком.
Тогда:
      – Ур-р-р-а!
                 Выиграли очко! –
Вверх,
      вниз,
           вперед,
                 назад, –
перекувырнутся
              и опять скользят.
Ни вздоха запыханного,
                      ни кислой мины –
будто
     не ответственные работники,
                               а – дельфины.
Если дождь налетает
                   с ветром в паре –
подымутся
          над тучами
                    и дальше шпарят.
Стемнеет,
        а игры бросить
                      лень;
догонят солнце,
              и – снова день.
Наконец
       устал
            от подбрасывания,
                            от лова.
Снизился
        и влетел
                в окно столовой.
Кнопка.
       Нажимает.
                 Стол чайный.
Сын рассказывает:
                 – Сегодня
                           случайно
крыло поломал.
              Пересел к Петьке,
а то б
      опоздал
             на урок арифметики.
Освободились на час
                   (урока нету),
полетели
        с Петькой
                  ловить комету.
Б-о-о-о-льшущая!
                С  версту – рост.
Еле
    вдвоем
          удержали за хвост.
А потом
       выбросили –
                   большая больно.
В школу
        кометы таскать
                      не позволено. –
Сестра:
       – Сегодня
                 от ветра
скатился клубок
               с трех тысяч метров.
Пришлось снизиться –
                    нитку наматывать.
Аж вся
       от ветра
               стала лохматовая. –
А младший
          весь
               в работу вник.
Сидит
      и записывает в дневник:
«Сегодня
         в школе –
                   практический урок.
Решали –
         нет
             или есть бог.
По-нашему –
            религия опиум.
Осматривали образ –
                    богову копию.
А потом
        с учителем
                  полетели по небесам.
Убеждайся – сам!
Небо осмотрели
               и внутри
                      и наружно.
Никаких богов,
              ни ангелов
                       не обнаружено».
А папаше,
          чтоб не пропал
                       ни единый миг,
радио
     выбубнивает
                страницы книг…
Вечер.
Звонок.
       – Алло!
               Не разбираю имя я…
А!
  Это ты!
          Привет, любимая!
Еду!
    Немедленно!
               В пять минут
небо перемахну
              во всю длину.
В такую погоду
              прекрасно едется.
Жди
    у облака –
              под Большой Медведицей.
До свидания! –
Сел,
    и попятились
                площади,
                        здания…
Щека – к щеке,
               к талии – талией, –
небо
    раза три облетали.
По млечным путям
                 за кометной кривизной,
а сзади –
          жеребенком –
                       аэроплан привязной.
Простор!
        Тебе –
               не Петровский парк,
где все
       протерто
               задами парок.
На ходу
рассказывает
            бывшее
                   в двадцать пятом году.
– Сегодня
          слушал
                 радиокнижки.
Да…
    это были
            не дни, а днишки.
Найдешь комнатенку,
                    и то – не мед.
В домком давай,
               фининспектору данные.
А тут – благодать!
                  Простор –
                            не жмет.
Мироздание!
Возьмем – наудачу.
Тогда
     весной
           тащились на дачу.
Ездили
       по железной дороге.
Пыхтят
       и ползут понемножку.
Все равно,
          что ласточку
                     поставить на ноги,
чтоб шла,
          ступая
               с ножки на ножку.
Свернуть,
         пойти по лесу –
нельзя!
       Соблюдай рельсу.
А то еще
         в древнее время
                       были
так называемые
              автомобили.
Тоже –
       мое почтеньице –
способ сообщеньица!
По воздуху –
             нельзя.
По воде –
         не может.
Через лес –
           нельзя.
Через дом –
           тоже.
Ну, скажите,
            это машина разве?
Шины  лопаются,
               неприятностей –
                              масса.
Даже
     на фонарь
              не мог взлазить.
Сейчас же –
            ломался.
Теперь захочу –
                и в сторону ринусь.
А  разве –
          езда с паровозом!
                         Примус!
Теперь
       приставил
                крыло и колеса
да вместе с домом
                взял
                    и понесся.
А захотелось
             остановиться –
вот тебе – Винница,
                    вот тебе – Ницца.
Больным
        во время оное
прописывались
              солнечные ванны.
Днем
      и то,
          сложивши ручки –
жди,
     чтобы вылез
                луч из-за тучки.
А нынче
        лети
             хоть с самого полюса.
Грейся!
        Пользуйся!.. –
Любимой
         дни ушедшие мнятся.
А под ними
            города,
                  селения
проносятся
           в иллюминации –
ежедневные увеселения!
Радиостанция
             Урала
на всю
       на Сибирь
                концерты орала.
Шаля,
      такие ноты наляпаны,
что с зависти
            лопнули б
                     все Шаляпины.
А дальше
         в кинематографическом раже
по облакам –
             верстовые миражи.
Это тебе
         не «Художественный»
                            да «Арс»,
где в тесных стенках –
                    партер да ярус.
От земли
         до самого Марса
становись,
          хоть партером,
                       хоть ярусом.
Наконец –
           в грядущем
                     и это станется –
прямо
     по небу
            разводят танцы.
Не топоча,
          не вздымая пыль,
грациозно
         выгибая крылья,
наяривают
          фантастическую кадриль.
А  в радио –
            буря кадрилья.
Вокруг
      миллионы
              летающих столиков.
Пей и прохлаждайся –
                     позвони только.
Безалкогольное.
              От сапожника
                           и до портного –
никто
     не выносит
              и запаха спиртного.
Больному –
           рюмка норма,
и то
    принимает
             под хлороформом.
Никого
       не мутит
              никакая строфа.
Не  жизнь,
          а – лафа!
Сообщаю это
к прискорбию
             товарищей поэтов.
Не то что нынче –
                 тысячами
                         высыпят
на стихи,
        от которых дурно.
А  тут –
         хорошо!
                Ни диспута,
ни заседания ни одного –
                       культурно!
Полдвенадцатого.
                Радио проорал:
– Граждане!
            Напоминаю –
                         спать пора! –
От быстроты
            засвистевши аж,
прямо
     с суматохи бальной
гражданин,
          завернув
                  крутой вираж,
влетает
       в окно спальной.
Слез с самолета.
              Кнопка.
                      Троньте!
Самолет сложился
                 и – в угол,
                           как зонтик.
Разделся.
         В мембрану –
                     три слова:
– Завтра
          разбудить
                  в полвосьмого! –
Повернулся
          на бок
                довольный гражданин,
зевнул
      и закрыл веки.
Так
    проводил
            свои дни
гражданин
         в XXX  веке.

III

Призыв.
Крылатых
         дней
             далека дата.
Нескоро
       в радости
                крикнем:
                        – Вот они! –
Но я –
      грядущих  дней агитатор –
к ним
     хоть на шаг
               подвожу сегодня.
Чтоб вам
         уподобиться
                    детям птичьим,
в гондолу
        в уютную
                 сев, –
огнем вам
         в глаза
               ежедневно тычем
буквы –
        О. Д. В. Ф.
Чтоб в будущий
               яркий,
                     радостный час вы
носились
        в небе любом –
сейчас
      летуны
             разбиваются насмерть,
в Ходынку
         вплющившись лбом.
Чтоб в будущем
               веке
                   жизнь человечья
ракетой
        неслась в небеса –
и  я,
    уставая
            из вечера в вечер,
вот эти
       строки
              писал.
Рабочий!
        Крестьянин!
                   Проверь на ощупь,
что
   и небеса –
              твои!
Стотридцатимиллионною  мощью
желанье
        лететь
             напои!
Довольно
         ползать, как вошь!
Найдем –
          разгуляться где бы!
Даешь
      небо!
Сами
     выкропим рожь –
тучи
    прольем над хлебом.
Даешь
      небо!
Слов
    отточенный нож
вонзай
      в грядущую небыль!
Даешь
      небо!

<1925>

Рубрики стихотворения: Поэмы


pishi-stihi.ru - сегодня поговорим о стихах