Как писать стихи
Pishi-stihi.ru » Марина Цветаева

«Егорушка» М. Цветаева

Младенчество

1

Обронил орел залетный – перышко.
Родился на свет Егорий-свет-Егорушка.

Ликом светлый, телом крепкий,
Грудью – ёмкий, криком – громкий.

Обоймет – задушит.

Десять мамок сушит.

Поет мамка над колыской,
Поет нянька над колыской:
«Ты лежи, сыночек, тихо,
Серый волк, сыночек, близко!

Придет серый волчок,
Схватит <Ерку> за бочок!
Так уж спи, мой свет-Егорий!»
А сосун из люльки вторит:

« – Придет серый волчок,
Схватит няньку за бочок!»

– Спи, сынок, голубок!
Тот встает на дыбок.

– Спи, сыночек! – А тот
Няньке пятками в рот.

И на том спасибо:
Всех зубов не выбил!

Ходи тихо, ходи низко –
У Егорья три колыски.

Перва ивова была:
Сама матушка сплела.
Так ее наш сокóл
Всю по прутику расплел.

Расписная да резная –
Вот колысочка вторая.
Часу в ней не пролежал:
Разом в щепья изломал!

Увязала гривну в узел,
Пошла матушка на кузню:

– «Наших слез поубавь.
Колыбелочку нам справь,
Чтоб сыночек наш пригожий
Ее в год не раскорежил!»

Пошла в кузнице горячка,
Идет мать-молодка с качкой:
Красной кованою –
Кузнецовою.

Весом: пять пудов с половиной.
Положила в нее сына.
– Ходи вверх, ходи вниз! –
Как скорлупочку разгрыз.

И глядит на свет Господень
Оком огненным.

2

То не ветер расшумелся над ветлами –
Вспоминает молода – орла залетного.

Не простого-то орла – златопёрого,
Ну, с которым-то она – от которого…

Вспомнить – грудь кипит!
Позабывши стыд –
Волком взвыть бы, да нельзя: сыночек спит!

Не кричит – знать сыт.
– Вспомнить – грудь кипит! –
Что ж так тихо нынче спит-не храпит?

С лавки скок: – Сы – нок!
Качку толк: Что – смолк?
Да вся кровь с лица: колыска пуста!

Туды-сюды:
Под качкой – нет,
Под лавкой – нет,
Скок нá печь – нет!

Аж в кадку – дно
Пытать багром
Пошла, аж вилами навоз
Перетрясла – как волк унес!

Аль Полунощница в нору
Сгребла, зажав в переднике?
И – воем – по всему двору:
– Мой первенький! – Последненький!

Месяц ясный,
Звезды частые,
Беда-беда страшная!

Заколи меня, несчастную,
Заря-заря красная!

Ох, знак на правом на плече
Родимый, щечки-зарева!
При светлом месячном луче
Как есть – по травочке одной –
Все сено перешарила.

В хлев толканулася: петух
В сердцах вскричал. – Овечий дух
Ей в нос – с какой-то смесью.

Взошла – за нею месяц.

И тычет ей перстом: Гляди!
Глядит: а хлеву посреди
– Так в нос и вдарил запах! –
Сама – с Егоркой в лапах!

А малый-то ее в живот!
Так приналег – аж треск идет!
Причмокивая лихо,
Егор сосет волчиху.

А рядом – полукругом в ряд –
Шесть серых волченят.

А она-то его, уж она-то его.
Сосет – а та, знай, облапливает!
Уж мало ей лап четырех своих, –
Хвостом норовит, анафема!

Тот чмокнет, а эта хвостищем: мот!
И в нос-то его язычищем – раз!
Да тела всего – язычищем – вдоль
Сто раз – да еще сто раз.

А крýгом, в маменьку впиясь;
Дюжина красных глаз.
А крýгом, – промеж дохлых кур –
Дюжина овчьих шкур.

Застолбенела, не ступнет:
Аж гири у лодыжек:
А этот себе, знай, сосет,
А та себе, знай, лижет!

Как вздрогнет тут – и шесть носов
Ввысь – от овечьих шкур.
И хором шестеро бесов
За волченихой: уррр!

– Егорушка! – И частокол
Ощеренных клыков.
– Егорушка! – Седых боков
Дых – и седин – дыб.

– Егорушка! – И через всех
Бесов – на сына прямо!
А тот – от матери-то – в мех:
Анафеме-то: – Мама!

А она-то его! Уж она-то его!
– Сосет, а та, знай, облапливает!
Гляди, мол, смекай, мол, кто мать ему!
Аж нос задрала, анафема!

А бабы не слышно,
– Лижи во все рыло! –
Тихонечко вышла
И дверку закрыла.

Только с того часу
Новым дням черед.
Просит малый мяса,
Груди не берет.

Только месяц рожки
Ткет сквозь рожь-гречиху –
Кажну ночь в окошко
За дитем – волчиха.

* * *

Подрастают наши крылышки-перушки!
Три годочка уж сравнялось Егорушке,
Черным, словом <всех округ хает>-брóнит,
Не ребеночек растет – а разбойник.

Кочны вянут в огороде,
Цветы голову воротят.
Цвет не цвет и гриб не гриб –
Всем головочки посшиб!

Мать – сдобную лепешечку
Ему, – тот рожу злобную.
Мать – по носу пуховкою,
А тот ее – чертовкою.

И снег зачем белый,
И еж зачем колкий,
И Бог зачем – волка
Без крылышек сделал.

Окрошка на стол –
Подавай ему щей!
Любимая кошка –
И та без ушей!

А ростом-то! Вздохом!
И ввысь-то, и вширь!
Ни чертом, ни чохом:
Растет богатырь!

Задать ему порку –
Вся грудь закипает!
Да рядом с Егоркой
Браток выступает:

Попом не крещенный,
Христом не прощенный,
Честь-совесть – как сито,
К нему как пришитый.

У Егорки щеки круглые,
А у волка впалые.
У обоих совесть смуглая,
Сердце в груди – шалое.

У Егорки губы красные,
А у волка – сизые.
Оба до овец опасные:
Одной слюнкой лизаны.

У Егорки башка кольцами.
А у волка – космами.
Ну а уж мозгами сходственны:
Одним гребнем чесаны.

У Егорки – штаны рваные,
А у волка – драные.
Оба гости – в лесу – званые:
Одним млеком – пьяные.

Одно слово: братья крéстные:
Оба: рвань отборная!
Из одной лоханки трескают:
Одной грудью вскормлены!

С зарею – как хлебом накормит мать –
Заборы ломать да <бока> ломать.
Где энти прошли: словно вражья рать:
Вовек уж лесам не встать.

Да друг перед дружкою силой хвастать:
Овчаров дражнить, по амбарам шастать.

Егорушка вброд – и волчонок вброд,
Себе чего в рот – и волчонку в рот,
Почище чем бабы в голодный год
Московский блюдут черед.

Десятый чугун опростают с братцем –
Д’ну обниматься, д’ну целоваться!

А баба одна забрела во двор,
Да к печке – а в печке-то – вой да ор.
Еще не очнется с тех самых пор,
Как тот ему спинку тер!

Без щелоку, чай, без мочалки-мыла,
А так себе – волчьим манером: рылом.

Чуть где коромысло – бабье, держись!
Ведерки-то с горки, – да вверх, да вниз!
А поп-то у нас потому и лыс,
Что тот ему хвост отгрыз.

<А к вечеру, дел переделав тыщу,>
В овражке лежат, друг у дружки ищут.

Ох синь моя звездная, райский сад!
Ох ноченька поздня, покров-наш плат!
У Господа Бога и волк, знать, свят…
Где свалятся – там и спят.

И сладко так спят, хоть никто не стелет:
Дыханьице-пар на две части делят.

Храпят себе дружно –
И дело святое!
Друг – с другом.
Блуд – с блудом, –
Волчонок с дитею!

* * *

Еще раз сбылась заря, Господень промысел
Поднялся Егор с волком на промысел.

<Тот и другой Без стежек прут –>
Идут
На разбой
И блуд.

Егорка-то: фью,
Тот ушьми подвижет.
Егорка-то: тьфу!
А волчок подлижет.

Идут – горы гудут,
Идут – лес взором жгут,
Что пожар – то за спиной кумач раздут.

Пожар – рубаха-то!
Зато штаны-то!
Из плису-бархату –
Как плугом взрытые!

Как рой чертей-бесов
Вкруг ног-то крутятся.
Идут, красу с кустов
Сбивают прутиком.

Дорога дальняя,
Дорога ранняя.
Идет с волкóм дитё –
Заместо ангела.

(С хвостом ли ангел наш,
Али с крылом – нам штó?
Лишь бы служил нам кто!
Лишь бы любил нас кто!)

Идут кустом-леском,
Идут рекой-мостом,
Идут холмом-горбом,
Идут кремнем-песком.

Последня корочка
Давно проглочена.
Глядит Егорушка:
Тын позолоченный.

За тыном – райский сад,
Глядит: кусты в цветах,
Меж них – скворцы свистят
На золотых шестах.

Остановился тут
Егор – <воззрился> тут.
– На кой цветы цветут?
Их и козлы не жрут!

А волк-то вторит, сват,
Нос сморщив замшевый:
– На кой скворцы свистят,
Когда не жрамши мы?

Как красная искра
Меж них зажглась.
Волк братцу: – Садись,
Братец и – раз –
Козлом – через тын –
В сад.

А сад – не просто сад:
В цветах скворцы свистят
На золотых шестах –
Знать сад-то – царский сад!

Егоркин – скорый суд,
Егоркин – грозный вид:
На кой цветы цветут,
Раз в брюхе – гром гремит?!

А волк-то вторит, сват,
Нос сморщив плюшевый:
«Зачем скворцы свистят,
Раз мы не кушамши?»

И – ну – кусты костить,
И – ну – шесты трясти!
А с высоты скворцы
Над волчьей хитростью

Уж так свистят, свистят
На золотых шестах,
Что волк Егорку в зад
Зубами – хвать в сердцах!

И все растет их злость
Огнем-соломою.
Уж все кусты-то в лоск,
Шесты поломаны,

Егоркин рваный зад,
Егоркин страшный взгляд.
В очах-то – красный ад.
Ну уж и царский сад!

– Ась? –
Алой рекой – лиясь,
Белой фатой – виясь,
В небе – заря взялась,
В травке – тропа взялась.

И по тропе по той,
Под золотой фатой,
Плавной, как сон, стопой –
Матерь с дитей.

В белых цветах дитя –
Словно в снегах – дитя,
В белых <холстах> дитя –
Как в облаках – дитя,

В ручке платочек-плат
Алый-знать-клетчатый,
И голубочек над
Правым над плечиком.

Остолбенел Егор,
Стоит навытяжку.
<И тут, потупив взор,>
Им молвит дитятко:

«Зачем шесты трясти?
Скворцы – ручные все.
<Зачем кремень в горсти?>
Мы здесь родные все».

И ручкой манит их,
И ручки тянет к ним,
И на ушко словцо
Шепочет маменьке.

Побагровел Егор.
А тот-то: «Братец мой!»
Побагровел Егор, –
Да как раскатится!

Да как взгремит в упор:
– Твой золоченый тын!
А я – так вор-Егор,
Егор – ничей я – сын…

А волк-то вторит, сват:
– Наш невысокий чин.
Егор он – волчий брат,
Егор – ничей он сын.

(А сам-то желтый глаз
Скосил на птиченьку.)
И серебром смеясь.
Им молвит дитятко:

– «Ты злость-то брось, родной.
Ты мне насквозь родной!
Не только гость ты мой,
<Не быть нам врозь с тобой…>

Ты приходи, Егор,
Ко мне по яблочки!»
Ему в ответ Егор
С великой наглостью:

– «Что надо – сам беру,
Мой путь – к чертям в дыру,
Моя вся кровь в жару,
Овец сырьем я жру!»

А волк-то вторит, – сват,
Клыками хвастая:
– «На кой нам черт твой сад.
Раз мы зубастые!»

<Глядят на друга друг,>
Да вдруг – глядите-кось:
Платочком слёзку вдруг
Смахнуло дитятко.

Слеза-то крупная,
Платочек клетчатый.
И голубочек-Дух
Вздрогнýл на плечике.

В большом смятенье двор,
Скворцы всполохнуты.
<Стоит как столб> Егор,
Да вдруг как грохнется!

В мох-дёрн-песок-труху
Всем лбом – как вроется!
И <голосок> вверху:
– «Не плачь, – устроится!»

А Дух-то вторит-свят,
Крылами плёская:
– «Егор, весь грех твой снят
Одною слёзкою!»

Лежит ничком наглец,
Прах-землю лопает.
Что в ледоход гребец,
Плечьми работает.

Как пудовик-битюг
Под грузом – дышит-то!
И с материнских рук
Склонившись – дитятко:

«Рви, рви, опять взращу!
Семян-то множество!»
За обе рученьки
Его – на ноженьки.

* * *

Раскрыл глаза Егор:
Глазам не верится!
Где царский тын-забор?
Стоит под деревцем.

Как сахарком-песком
Стоит осыпанный.
А рядом волк ползком,
С глазами сытыми.

Как будто сон какой!
Где царь тот крохотный?
Прикрыл глаза рукой. –
Рука мокрехонька!

А волк-то вторит-вор:
– «Теперь – хоть в чайную!
Какой же волк-я-вор,
Раз я раскаянный!

Ох, мой носок в пуху!»…
А деревцо вверху:
– «Рви, рви, опять взращу!
Греши, опять прощу!»

Пастушество

Побросали белочки
Орешки-горошинки.
То на дудочке-сопелочке
Пастушок хорошенький

Тоску-скуку, злую гостью
Выпроваживает.
К тростнику припав – со злости
Грудь надсаживает.

От сопенья-того-дýду –
Щеки лопаются.
От сопенья того – с дубу
Белки хлопаются.

Так орешками и сыплются в лопух.
То Егорушка-безродный свет-пастух.

А овцы? – Таковски:
Жирнее поповских.

А телки? – У волка
Спроси, – глаже шелку.

А волки?
– Зубами им щелкать!

А пес-то? Овчар, чай?
Овчар, да прежаркий!
А так что волчок
У нас серый – в овчарках.

В овчарках-в подпасках:
И вору острастка,
И стаду опаска:
В сем деле натаскан.

* * *

Ранним утречком,
Ранним утречком,
Еще курочки спят да уточки,
На зеленый лужок на сборище
Созывает в рожок Егорушка.

Коровы – здоровы,
Быки – крутороги,
А телýшки – ровно
Стройные поповны.

Козлы – заказные,
Сапоги смазные,
Рог – кинжал ножовый,
Только дух тяжелый.

Баран – парень глупый,
А жирен – пощупай!
Овцы – одурь с дрожью,
Ягняточки – Божьи.

Всяк в сем мирном войске
Славит день по-свойски.
Только вождь при войске –
В великом расстройстве.

Рожок не мил,
Лужок не мил,
Козлом прыгнёт –
Прыжок не мил.

Орешек в рот –
Зерно горчит.
А коль хорош –
Живот урчит.

Все, что ни съем –
Все в злость ушло!
И солнышко – зачем
Взошло?

(Ухитримся-ка, Егор, жить поплоше!
Удавиться нам от жизни хорошей!)

Горошком – рубаха,
Штаны без заплатки,
И чай, значит, с сахаром,
Сладкий, внакладку,

А нам – хоть из кадки!
Черт с чаем – не жалко!
Хоть раз бы вприсядку
С волками – в повалку –

Под месяцем лютым –
Румяным – раздутым –
И овцы чтоб все –
К шýту [ам]!

* * *

Да красного страшного – толк – плечом
Быка-то – да в лоб ему – щелк – бичом.
Да красным, кумашным-то – плеск – платком
В глаза ему – и – лбом
Вперед – что пожарный в горящий дом
Гремящий – в бычачий гром!

Бык глуп –
Егор еще глупей,
Бык лют –
Егор еще лютей.

[Как взмашет!
Как вспляшет!
Как вспышет!
Как вздышит!]

От реву-от грому
В леса – коровы,
Козлы – на кручи,
Все овцы – в кучу.

За ревом, за громом –
Лоб с лбом, гром с громом.
Что – лоб проломан?
Нет, – рог обломан!

Как ломом – в тупой
Ему лоб: – Здорово!
Держись, Ерема! –
Второй обломан!

Козлы-резвы!
Сюды, козлы!

Овечий сброд,
Сюды, на смотр!

Коровушки,
По новости!

И ворон стар,
И заяц скор,
Сюды, сюды,
Весь дол и бор!

Сюды, сюды, весь дол и бор,
По новости-новиночки!
Глядите-кось, как свет-Егор
Быку – пятой – на спиночку!

Как в грудь коленочкой наддав
Рога скрутил – хват!
Как меж обломанных держав
Кумашный – бьет – плат!

И дух потешив боевой
В хлад родниковый – с головой –
Раскрыв глаза – нос – рот,
Во весь свой вздох – пьет!

С досады
Все стадо б
Загнал в трясину.
Да пóд ноги
Кто-то ему: «Прости мя!»

Ягненочек льстивый,
Звезда во лбу.
И снова –
Дудеть
В дуду.

* * *

А солнышко – за холмики,
А солнышко – на донышко
Большого моря синего,
Бескрайного, пустынного.

Как солнышко – за горочку,
Опять коров Егорушка
Скликает, грудку мучает,
Овечью рать толкучую

В ряды берет, полкам-войскам
Козлам-резвáм дозор ведет.

От полков-рядов –
Столбы пыльные.
Прямо в очи бьет –
Заря сильная,

Заря щедрая,
Заря <щастная>,
Как Егоркино сердце –
Красная.

– «Здравствуй, Свет-Егор,
Всему стаду – Царь!»
Изо всех дворов
К нему млад и стар

Кто – краюшечку,
Кто – полушечку.
(Аж устанешь,
Хвалу-то слушамши!)

– «Ох уж Свет-Егор,
Пастух верный наш!»
Позади волчок –
Всему стаду страж.

Кто – опивочек,
Кто – огрызочек.
(С того пиру – не быть отрыжечке!)

– Ох уж свет-волчок,
Овчар верный наш!
Уж такому псу –
Уж чего не дашь!

(Кто – оскребочек,
Кто – оплевочек,
А кто просто – вдогонку – овощью!)
(Слова жирные,
Еда постная!)
Козлы смирные,
Овцы лóсные,

У коровушек
– Шаром – вымечко.
До небес, Егор,
Твое имечко!

* * *

Поздним вечером,
Поздним вечером,
Тоска-грусть встает,
Боль извечная.

Отпылила пыль,
Отчудила быль,
Отгремел – по горбам –
Костыль.

Смотрят звезды
Под кров соломенный.
Только бык ревет,
Рог обломанный.

* * *

Спит, в зипун укутанный,
Что медведь олóнецкий.
Метель мысли путает,
Метель в избу ломится.

Где меж пáрней нынешних
Столп-возьму-опорушку?
Эх, каб мне, Маринушке,
Да тебя – Егорушку!

За тобой, без посвисту –
Вскачь – в снега сибирские!
И пошли бы пó свету –
Парни богатырские!

Не видала б горюшка
Русь по день по нынешний –
Каб тебе, Егорушке,
Да меня, Маринушку!

Эх, по всем по красным-то
Я устам – паломница!
Странница клюкастая
Метель – в избу ломится…

Голова на óтшиби,
Кулачок – подушечкой.
Не поднять хорошего
И ударом пушечным!

* * *

То не метель-крушель со зла
Клюкой в окошко мечется, –
Лучиною дымя в глаза
То мать сынка – за плечико.

– «Вставай, Егор!
Беда, Егор!
Тваво ягненка
Волк упер.
Вставай, сынок, не дрыхни!»
А тот спросонок: «Ихним
Царем я избран, – царь в лесу!
Теперь все стадо разнесу!»

– «Вставай, сынок-надёжа!
Вставай!» – с плеча одежу
Дерет: вставай, сыночек! – в рот
Пирог сует – да все не впрок!
Смял – и сквозь сон-знать-смуту:
– «Теперь опять я лютый!»

И вновь храпит. – Не знает мать,
Как ей хорошего поднять,
Да вдруг как крикнет вó весь дух:
– Дурной пастух! – Другой пастух
Жизнь отдает за стадо!
Вскочил Егор: «Что надо?!
Цыц, коли глотка дорога!»
И разом – в оба сапога!

Дверь настежь: в горницу – снега.
Два сапога – в снега!

* * *

А там метель косматая
Шумит: «Давай сосватаю
Тебе невесту рдяную,
Полный сугроб – приданого!

Семи ветров – наследницу,
Всех рóдин – уроженицу!»
А тот шапчонку набекрень:
– «В таких годах не женятся!»

– «Егор – шумит, – послушайся!
Не по тебе пастушество!
Твоя вся кость иссушится.
Твоя вся кровь задушится!

По седоку – лошадушка!
Метель я, конь твой сказошный!»
Тот сапогом как топнет в снег:
– Мне своих ног достатошно!

Не унялась, безбожница:
Старшим бураном божится,
Шальным бараном в ноженьки
Кидается, тьмой множится.

– «Меч дам тебе, власть-главенство,
Семи . . . . . . . . . . . . . . .!»
Тот кулаком как вдарит в снег:
– Одной рукой управимся!

– «Пропал! – Пылит –
Попал! – палит –
Метель, клюка я глупая,
Сама Пурга я лютая!

Гей, мои птицы-ласточки!
Лети в глаза глазастые!»
Тот, рассмеясь, как харкнет в снег:
– «На то и баба – хвастается».

* * *

[Метет, метель,
Стелит постель,
Пьяным, влюбленным,
Мертвецки-сонным:
Всей голытьбе:
(Мне – тебе.)]

– Как бы не так!
Вьюге на злобу –
Прет из сугробу
Сжатый кулак.

Чей это нос расплющенный
В снегу? – Чей хвост опущенный?
Кто сквозь метель, без тропочки
Рысцой трусит, торопится?

В снежку порыв, понюхает,
Ушко вздыбив, послухает,
От взору – роща выгорит,
И шуба – мех навыворот.

– Скачи, гоньба! Гони, гоньба!
Уж над крутым отвесом лба
Метель – валы взметает.
Уж на нем снег не тает.

Спешит волчок, трусит волчок.
Что нам верста, ему – вершок,
Да как . . . . . . . . . . . . . с разбегу:
Что за торчок из снегу?

Нюхнул – хвост выпушил – скребет,
Осел – передними – гребет,
Вал снежный – на два вала,
А посередке – в алой

Рубахе – как к венцу идут –
– Как взвоет тут! Как взноет тут! –
В тулупе нараспашку –
Егор – как воин павший.

– Егорушка! – куснул в плечо.
– Егорушка! – Рванул. – Еще
Куснул, – теперь уж зá нос.
Как дуб, сраженный зá ночь,
Как дуб . . . . . . . . . . . . . суком
В метель грозится кулаком.

– Егорушка! Так, брат, нельзя!
Егорушка! – Лизнул в глаза,
И в нос лизнул, и в губы –

Лежит. – Четыре зуба
Так и засожены в губу.
А там метель в трубу
Трубит: «В честном гробу
Я друга погребу!»

Все горячее волчий дых.
Уж дыбом на боках худых
Мех дикой, разномастный.
И вдруг – железом красным
Литым расплавленным свинцом
. . . . . . . . . . . . . . . слеза.
И разом – надвое – бугор,
И разом – на ноги – Егор.

Стоит, сугроба посерёд,
Одной рукою – очи трет,
Другой – в затылке чешет.
И хрипло так – аж три дня пил:
– А где ж я шапку обронил?
Трет-нажигает скулы:
– Волчок, никак соснул я? –
И, эдак вопросив, зевок
Такой великий задает,
Что волк, не пикнув даже,
За три версты – в овражек.

Идут дорогой,
Прут прямохожей.
Парень – проломом,
Волк – вавилоном.

Вскинет хвосточком,
Прянет ушами.
– Ну и охоч ты,
Брат, до шатанья!

Как не мой опыт,
Без моих хлопот,
– Тьфу, будь ты проклят! –
Снег тебе лопать.

Все б твои разом
Вышли – румяна.
Из-за барану –
Сколько изъяну!

А паренек-то:
Стоит ли споры –
Из-за Егора
Весть – разговоры?

Аль я царевич,
Что ль, какой дорог?
В кажной деревне –
По сто Егорок!

[Русь породила,
Вьюга – накрыла.
И, размахнувшись
– Чмок – того в рыло!]

* * *

Дороженька! Дороженька!
Стреми мои сапоженьки
По следу злому, темному,
Метелью заметенному.

Куда – скажи мне – вор-мой-пес
Маво ягненочка унес?

– Как ты со мной, ухабистой,
Речь заводил без наглости,
Как ты со мной, проселочной,
Речь заводил без сволочи –

Все прямо
И влево
И встань
Под древом.
Храни тебя
Мать –
Дева!

* * *

Куды, куды, детинушка?
Не торопись уж очень-то!
То след-зовет-тропиночка,
Большой дороги доченька.

– «Хоть прешь, мальчишка, на беду,
Тебя до места доведу,
Дойдешь, как по веревьицу!»
Глядит Егор: ствол-деревце,

На деревце – высокий дуб,
Высокий дуб . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . упорист,
Ну, Царь наш Миротворец.

Овчину с плеч долой – тулуп
И с веточки на ветку – ступ:
Прилег как вор на страже.
А под низом – овражек.

А из овражку – свет ты наш! –
– «Он мал – он наш!
Он бел – он наш!»
Пяток братков, знать, наших,
А посреди – барашек.

И гласом – столб-заплачет-дуб:
– «Я мал – я глуп,
Я бел – я глуп!»
Глядит Егор: бок выдран!
Да с высоты тут тигрой

Как прянет в самый волчий вой!
«Он мал – он мой!
Он бел – он мой!»
И – радугой из гущи –
Глупца на сук негнущий!

Застолбенела волчья тварь.
Один: «Знать Царь!»
Другой: «Знать Царь!»
И меж собой, по-волчьи:
– Нас пятерых потолще!

Залебезила волчья рвань:
Один: Достань
Другой: Достань!
Как кулаком по дубу
Дубнет: Влезай, коль любо!

Как заскулит тут волчья гнусь!
Один: сорвусь!
Другой: сорвусь!
И вдруг – рысцою тихой –
Шажком – шмыжком – Волчиха!

И опрометью дрань и рвань:
Один: Мамань!
Другой: Мамань!
И как на панихиде
Все разом вдруг: – Оби – и – дел!

. . . . . . . . . . . на шесток:
Тому – шлепок,
Тому – шлепок,
Всех одарила в чéред.
И вдруг как рылом смерит

Егорку – с носу да сапог.
Моргнет – и в бок,
Шморгнет – и в бок,
И вдруг, всем рылом врывшись

В живот-то: «Волчий привкус!»
И жалобно – сугроб бы взвыл! –
«Сынок, забыл!
Щенок, забыл
Волчиную погудку!»
И – лапами на грудку!

И – голосом – сугроб бы скис:
– Сынок» вернись!
Щенок, вернись!
Овчину-сбрось-личину!
Над всей страной волчиной
Тебя поставлю я Царем!»

. . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . .
И тут – на весь лесной чертог –
Один: Браток!
Другой: Браток!
А третий, самый рваный:
– Отдай маво барана!

И хором тут вся волчья блажь:
– «Он наш – отдашь!
Он наш – отдашь!
Вся наша кровь свернулась!»
А тот в ответ: «Да ну вас!

Аж тошно мне от ваших харь!
Не вам я – царь,
Стадам я – царь!»
И враз десницсй-шуей
С груди-то – трёх! – старшую!

Заледенела, зноб затрёс.
Старшáя: Пёс!
Вся стая: Пёс!
И нý его за икры:
– Держись, собачья прикровь!

Но скоком им Волчица в тыл:
«Он вскормлен был,
Он вспоен был
Моим сосцом волчиным!
Судить его – по чину!

Сюды, Егорий, на допрос!
Лизала? – В лоск!
Сосал? – Взасос,
А как порою темной
Глазком светила? – Помню.
. . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Припомни прежнюю хлеб-соль!
Мы – тощие, ты сытый!
Отдай овцу! Сокрыты

Ресницами твои глаза!
Егорушка, взгляни в глаза,
Взгляни на мех-мой-проседь!
Егор, Волчица просит!

Егорушка!» – Но нем и глух
Егор. Лоб жилами набух.
Лик грозный. Дых неровен.
И – лбом в снега: «Виновен!

Виновен! Рвите на куски!
Виновен! Не отдам овцы!
Хватай! Не шелохнуся!
Да что ж не рвете, трусы?»

И – разом – волчье воронье:
Один: мое!
Другой: мое!
– Прочь! – им Волчиха с дрожью:
Мной вскормлен – мной и пожран!

Молись, Егор! – Тот в воздух: чмок!
– Прощай, браток!
Гуляй, браток!
А уж в ногах: «Не выдам!»
Браток стоит: шерсть дыбом.

И гневно: «Не отстать клыку!
Как ты мне брат по молоку.
Так я тебе – по хлебу!
Спасайся, брат! Я следом!»

– «Нет, брат, не место тут двоим:
Сдурил один – помру один!»
А уж над спором ихним
Волчиха – жарким дыхом.

Слюной-струею каплет в спор:
– «Пора, Ёгор! Стара, Егор!
Не жду! – Взыграло чрево!»
Вздохнул Егор. На древо

С ягненочком – на весь свой век
Глядит, и вдруг – как вспыхнет снег!
Костром-великим-гневом
Горит, горит Царь-Древо!

И – опрометью – волчий сброд!
– Горит! – А пламя посеред
– Горит! – как в ризе ценной
Ягненочек нетленный.

Навечно . . . . . . . . . . . . . . .

* * *

«Вставай, Егор! Потом доспишь!
Уж день скрипит воротами!»
Глядит Егор: шатром-костром
В глаза – заря широкая.

В ногах волчок, сражает блох,
Крючком скрючившись, скрючимшись.
– «Чай, третий самовар заглох,
Все сушки пересушатся!

Вставай, лентяй!» На ножки – скок
Егор, тулуп внабросочку.
Глядит-глядит в зарю-восход,
Глядит-глядит без просыпу.

Глядит – аж душу потерял!
Аж захлебнулся золотом!
А волк: «Кто шапку потерял –
Тому венец под молотом!»

Купечество

Как к голубке безмужней вдовушке
Попросились купцы в ночевочку:
«Далеко, мол, вдова, до городу!»
Видит баба: седые бороды.
Bторá – первой, а третья – второй седей –
И впустила чужих людей.

Еще рук не успели выпростать –
А уж им самоварчик вытрясен.

Еще шуб не успели вытрусить –
А уж им самоварчик – искрами.

Не успели сосульки сойти с усов –
А уж им самовар готов.

Стаканá не схлебнули цельного –
А уж им зипуны подстелены.

Пол-ломтя не сжевали ситного –
А уж им и подушки взбитые.

Не успели <ни крошки> стряхнуть с усов –
А уж и ночлег готов.

Инда взмокла, толчась, заботимшись.
А старшой: «Хороша работница!»

А второй: «Золотые рученьки!»
А третёй: «Не трудися, внученька!»

Не успели ресницы довесть до глаз –
Да все трое как вскрикнут враз:

«Ой, доченька! Никак – летун!
Летун-храпун! Летун-хапун!

Всю казну забирай на откуп!»
А она, ухмыльнувшись кротко:

«Не трудитеся, деды! Не змей летит, –
То сыночек-мой-свет сопит!»

Прозвенела казна за пазухой.
А старшой: «Хороша присказочка!»

А второй: «Не плоха присвисточка!»
А третёй: «Чудеса – поистину!»

И все разом: «Прости нас, вдова, дедóв:
Тоже разных видали вдов!»

Еще смута с лица не схлынула –
А они уж друг к дружке спинами.

Еще крест-не творили-заповедь –
А старшой уж с вторым – посапывать.

Не успела . . . . . . . . . . . . . .
Да как трое все вскочут враз!

– «Ой, вдовушка!
Он-он – летун!
Летун-храпун,
Летун-хапун!

Пожалей нашей капли кровной!»
А она голосочком ровным:

– «Не крутитеся, деды! Не змей пыхтит:
То сыночек-мой-свет храпит».

Посинели в лице, как тряпочка,
А старшой: «Хороша похрапочка!»
А второй: «Нелегка погудочка!»
А третёй: «Богатырь, знать, будущий!»

И все разом: «Уж лик твой, вдова, таков:
Уж и льстивый он, змей, на вдов!»

Еще нитка в иголку ленится, –
А они уж за сон-храпеньице,

Еще шовчик не взят навыворот –
А по ним уже вошки прыгают.

Не успела иголку воткнуть в атлас –
Да все трое как вскочут враз!

«Ой, ноченька!
Ну что ж, летун!
Хватай, храпун!
Хватай, хапун!
. . . . . . громкий

А она, не взглянув от шóву:
«Не бранитеся, деды! Не змей пыхнýл:
То сыночек-мой-свет вздохнул!»

Отхлебнули как синьки-щелоку.
А старшой: «Хороша ночёвочка?»
А второй: «По грехам, знать, нашенским!»
А третёй, с тихотцой монашенской

Поклонился, да ровно кулёк-знать-холст
Так молчком под скамью и сполз.

Ползком сполз – скоком выскочил.
– Ой, мать честна! Ой, с кисточкой!
Микола-свет-Угрешинский!
Сам-сам лежит и чешется!»

Не успела кресточку достать в доказ –
Да как дверью все хлопнут враз!

К горшкам-к шесткам, знать, в обчество.
В к<отлах>, в лоханках топчутся,
Овечным сбродом мечутся,
Клянут свой сан купеческий…

Энтот в тесто, тот в жбан-угораздил-квас…
Да все трое как вскрикнут враз.

И трубный глас:
«Держи! Держи!
В мой сонный час!
А чччерт бы вас!

Где честь у вас, приличество?
По самому по личику
Слоном скакать! А черт бы вас
Растряс! В мой сонный час!

На свет, кроты, из норушки!»
Тут всех воров Егорушка
Вперед себя – как вытолкнет!
А сам-то – лбом об притолку
Как ахнет! – Лоб-то вытерпит!
И в избу – вместе с притолкой!

Ревет: «А ну-ка, рóдные!
Кажи статью доходную!
Огнем по телу мечену –
Кажи статью наплечную!
<Имя>-чин-званье-отчество!»

Взглянул – д’как расхохочется!
«Ой дурни вы! Ой сéдые!
Ой, рухлядь вы прадедова!
Ой, холостые ружья вы!
Ой, вы громилы дюжие!

– Чай, трех погостов старосты?
Да что ж это вы – под старость-то?»

Старшой вперед оправился:
«По всей Руси мы славимся».

Второй: «Назвать по имени –
По всей Руси мы чтимые».

Третёй: «До самой Сызрани
Парчой торгуем, ризами,
Свечным товаром, ладаном.
Тваво добра – не надо нам».

Стоят, в окошко мрежатся.
Старшой: «Прощай, медвежество!»

Второй: «Прощай, сапожество!»
Третёй: «Хоть от художества

Тваво – все – гудом хрящики, –
Идем ко мне в приказчики!

Что скажете, торговый дом?»
А те: «Дельцо дубовое!»

– «Что скажешь, мать безотчая?»
А та: «Премного почести».

– «По рукам, что ль, мóлодец? В добрый час!»
Да все трое – как вскочут враз!
– Ой, матушка!
. . . . . . . . . . . . .!
. . . . . . . . . . . . .!
. . . . . . . . . . . . .!

Не видать нам рядов-знать-лавок!»
А Егор, повалившись нá бок:
– «Провалиться вам, деды! Не змей
То браточек-мой-свет . . . . . . . . . . . . .!»

Расплелись – что коса на плёточки.
А старшой: «Хороша, знать, глоточка!»
А второй: «Не плоха – хорошая!»
А третёй: «Уж цела ли лошадь-то?

Уж не скачет ли шут на тебе, Саврас?»
– Да все трое – как вскочут враз!

«Держи! Держи!
Ой – зверь-рыскун!
Рыскун-храпун!
Рыскун-хапун!

. . . . . . . . . . . . . зверь неслыхан!»
А Егор, почитай, без дыху:

– «Протрезвитеся, деды! Не зверь-он-яр:
То браточек мой-свет, овчар!»

Окрестились над страшным мóроком,
Шапки-шубы торопя тóропом,

Вид непомнящий, взгляд незнающий,
Враз поклон отдают хозяюшке:

А она: «Не взыщи, Степенствушки,
Потому, мое дело женское…
Наварила б вам, батюшки, жирных щец…»
А старшой: «В рукава, купец!»

* * *

Скидаёт на паренька
Шушунок свой ватошный.
Долго на сваво сынка
Воззирала матушка.

(Никогда бы вас, сынов,
И рожать не надо бы!..)
– «Ты прости-прощай, сынок!
Расстаемся нáдолго!

Что сыночку – десять дён,
Матерям-то – тысячи!
Заугольничком рожден –
До отца возвысишься!

Высокó твой путь забрёл, –
Поклонись, коль встренется!
Не кладу тебе, орел,
Há сердце смиреньица.

Как бы царь ни принажал –
Не клонись осокою:
Уж в колысочке лежал
С головой высокою!

Чтоб сам Шут тебе – с жучка!
Все ручьи – целебные!..»
Достает из сундучка
Сапожок серебряный.

«Был когда-то позлащен,
Побелел от старости.
Тоже с милым разлучён,
Как и я – без парочки!»

Начищай его, дружок,
Мелом без оплошности.
На иконке чтоб дружок
Выходил хорошеньким.

Чтоб по отчим по следам…»
И с крылечка – нá ветер:
«Весь на то и век нам дан –
Расставаться нáвеки!»

* * *

Сбруя новая по крут-бокам доскакивает,
Колокольчики-бубенчики позвякивают.
Ты бренчи-звенчи, Валдай, купцам на счастьице!
Везем в лавочку мы нового приказчика!

Душа русская, простая, неувертливая!..
Заря алая по бел-снежку посвёркивает.
Ты зари, заря, зари во все оконышки!
Везем дéвицам мы новую иконочку!

Румянисту, . . . . . . . . . . . . . . штаны плисовые…
Чай, не зá морем каким, – в Рязани писанную!
Ты звони, Свята, звони во все во звонницы!
Везем Господу мы нового заслонничка!

* * *

Как над той землей, смирней какой не пахивали,
Разудалая одна – косынкой взмахивала!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Воспускай из-за прилавочка . . . . . . . . . . . . .

Должнó, паренек
Своих рук не берег,
Своих рук не берег,
Купцам кучу загреб.

Паренек-то, взглянуть, с душой!
И к прилавочку – ступ – старшой.

– Ну чтó, купец?
Как . . . . . . . . . . . . . ?
А тот в ответ:
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Аж в лице покраснел, как свёкла.
«Вся спина моя, значит, взмокла!»

– «Знать целый куль
Нагреб – хвалю!
Давай-ка нуль
Писать к нулю!
Молодец, на слова не тратясь!
Не ошибся меньшой наш братец!»
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

«Где ж звон-казна?»
А тот в ответ:
«Кака казна?

Не пойму твоего я слова, –
Только первый мой день торговый!»

Глядит купец:
Овца – овцой!
– «Аль ты с глупцой,
Малец, с дурцой?

Без казны-то и солнце – с кукиш!»
А Егор, подивясь: «Да шутишь?»
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Сробел купец:
«Где ж вся парча
Моя . . . . . . . . . . . .?
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . торговли?»
А Егор: «Ворочай оглобли!»

Уж так гребли,
Отец, гребли,
Как я ям всем
Назад – рубли!

Уж и вид твой, кричат, бурдовый!
Видно, первый твой день торговый!

А вот уж поп
Один – так грёб!
И оженю . . . . . . . . . . . .
И в гроб . . . . . . . . . . . .

Провожу, – хошь с родной сестрою
Окручу! – Потому – расстроил!

А еще Тит
Один – так спас.
Хоть старый лис,
<Кричит>, хоть лыс,
Весь кирпич-забирай-мой кафель!
Потому что [де] кричит, потрафил!

А Генерал –
Один – капрал:
Дроздов я драл,
Азов я брал,
А еще не видал такого, –
Видно, первый твой день торговый!

Сомлел купец,
. . . . . . . . . . . . . . . . . .:
«Ой воск мой яр!
Ой ладан . . . . . . .!

Ой елей-мой лампадный-слёзка!»
А Егор, рукава внаброску:

«Сперва словцом
Учи, добром!
А не смекнем –
Тогда ремнем.

Всё козлы-то в глазах – коровы:
Только первый мой день – торговый!»

Тут по плечу его старшой:
– «Ты паренек, глядеть, с душой!
Инда взмокла, толчась, заботимшись.
Придут годы – придет и разум…
Подождем до другого разу!»

Вторник

Как над той землей, где . . . . . . . христосовались,
Разудалая одна – косищи чесывала.
Сокрушай, заря, расчёску-треск-гребеночку!
Воспускай из-за прилавочка орлёныша!

Должно, паренек
Своих рук не берег,
Своих рук не берег,
Купцам кучу загреб.

Паренек-то, взглянуть, – ерой!
И к прилавочку – ступ – второй.

– «Ну что, купец,
Как Бог нам дал?»

А тот в ответ:
– «Так Бог нам дал,

Ровно праздник какой престольный!
Весь товар твой, отец, пристроил!»

Взыграл купец:
– «Где ж жар-казна?»
А тот в ответ:
«Сказал – казна!

[Чай] вся иная пошла музыка:
Никакой уж и нет – казны-то!»

Как я словцо
Сказал: платеж,
Ну уж и вой
Пошел, галдеж!

«Одурел . . . . . . . ай сбрендил?
Кто ж товар продает за деньги?»

Как затрясусь:
«Купец велел!»
Ох ты пострел,
Орут, безус!

Да как гаркнут [рявкнут] все разом сразу:
«Ишь царёву грубить указу!»

«Какой указ –
Шепчу – приказ?»
«А тот указ,
Орут, приказ:

Всем купцам, молодым и старым:
Весь товар продавать задаром!»

Как размахнусь,
Да в ножки – бух!
– Ох ты пентюх,
Орут, лопух!

Гнить бы в яме тебе царёвой –
Как не первый твой день торговый!
. . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Купец
. . . . . . . . . . . .
– «Туман-дурман,
Вопит, обман!

Не царю ты, а сброду-твари,
Всей дороге челом ударил!

Ох ум твой худ,
Карман твой свист,
Кошель мой туг,
Доход мой чист!

Ох рубли мои свет прибытки!»
А Егор, рукава внакидку:

«Как мой совсем особый склад,
Как на башку – выходит – слаб,
Чтоб мозги мои – впредь – свежее,
Наклади мне, отец, по шее!»

Тут по плечу его второй:
«Ты, паренек, должно, ерой!

А дурак – не с дурного ль глазу?
Подождем до другого разу!»

Среда

Как над той землей, козой несытой Сидоровой,
Разудалая одна – монистом игрывала…
Задавай, заря, во все рубли-целковики!
Воспускай из-за прилавочка соколика!

Должно, паренек
Своих рук не берег,
Своих рук не берег,
Купцам кучу загреб.

А взглянуть-то – дитя дитёй!
И к прилавочку – ступ – третёй.

– Ну што, купец,
Как жар-казна?
А тот в ответ:
– «Така казна,

Уж и мастер народ ваш тратить!
Всех ларей твоих, дед, не хватит!

Первее всех,
Отец, нам слыть!»
Взыграл купец:
«Ну, парень, сыпь!»

А волчок, из-под ног осклабясь:
– «Все – е до солнышка обещались!»

Вздрогнýл купец:
. . . . . . . . . . . . .
«Ох ты Рязань,
Кричит, Казань!

Ох ты Русь моя-дурь-Рассея!
Весь товар . . . . . . . . . . . посеял!

Коль не . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Вот и вся вам святая Русь-то!»
А Егор, с превеликой грустью:

– «Что зря слова
Во рту молоть?
Кто оплошал –
Того колоть.

С колокольной-толкай-хошь-кровли!
Не пойму я твоей торговли!»

Тут по плечу
Его третёй:
«Хоть с каланчу –
Дитё – дитёй!
. . . . . . . . . . . . . . .
Подождем до другого разу!»

Четверг

Как над той землей, избой кленовой, ясеневой,
Разудалая одна – да распоясывалась.
Расплещись, заря, во все шелка разливчаты!
Воспускай из-за прилавочка счастливчика!

Должнó, паренек
Своих рук не берег,
Своих рук не берег,
Купцам кучу загреб.

Не пенькой торговал, –
Парчой.
И к прилавочку
– Ступ – старшой.

«Ну што, купец,
Как звон-казна?»
А тот в ответ:
«Ну да, казна!

Цельный, знаешь, мешок пузатый,
Да не любит меня казна-то!»

Взревел купец:
«Да кто ж? Да што ж?»
А тот в ответ:
«Ругай, как хошь!

Видно, ум у меня слабéнек, –
Не пойму я московских денег!

Как стал считать –
Бревно-бревном!
Такой уж зноб
В костях – и лом!

А в ушах-то, что улей-пчелки,
Так тебе и жужжит: «Обчелся!»

. . . . . . . . . . . .
Пошел и шум.
Вдруг кто-то: ррраз!
Здорово, кум!

Почеши, говорю, в затылке!
А когда ж у тебя крестил-то?

Коли не кум,
Орет, так брат.
Ты на язык,
Я вижу, хват.

А считать, посмотрю, не школет.
Подсобить тебе, парень, что ли?

Как зачастит –
Зерно зерном!
Как в молоке
Лежу парном.

Ровно гущу-хлебаю-твóрог.
А тот знай себе: шесть да сорок,

Да пять да шесть,
Да шесть да семь.
– «Как ни считай,
Ворчит, все темь!

Все как будто забыл чего-то…
Видно, враные ваши счеты!

Вот так статья,
Ворчит, Bóт стих!
Пойду-ка сверю
На своих!»

А волчок, над хвостом стараясь:
– «О сю пору сидит, сверяет».

Вздохнул купец:
«. . . . . . . . . . . ты гусь!»
А тот в ответ:
«И сам дивлюсь!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Знать уж . . . . . . . . . . . така: Егорий…

Мне и до трех,
Отец, не счесть.
Каков рожден –
Таков и есть.

. . . . . . . . . . . . .
Тут по плечу
Его – старшой:
«Хоть не пенькой
Сплошал – парчой –

Да глаза-то твои – алмазы!
Подождем до другого разу!»

Пятница

Как над той землей, чудней какой не видывала,
Разудалая одна – юбчонку скидывала.
Раскрутись, заря, во все свои полотнища,
Воспускай из-за прилавочка молодчика!

Должно, паренек
Своих рук не берег,
Своих рук не берег,
Купцам кучу загреб.

В само небо,
Чай, – прет горой!
И к прилавочку
– Ступ – второй.

– Ну што, купец,
Как звон-казна?
А тот в ответ:
. . . . . . . . . . казна.

Нынче дело другого рода:
Ни один твой вершок не продан.

Глядит купец:
. . . . . . . . . . . . . .
Как сам потоп
Прошел волной.

– Самовар твой, кричит, с угаром!
Аль опять отдавал задаром?

Ох ты упырь,
Кричит, шакал! –
А тот в ответ:
«Отец, сплошал!

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Весь товар твой – до нитки – скраден!

Не голова –
Отец, – арбуз!
Качнусь-очнусь,
Качнусь-очнусь,

Как болванчик какой китаец,
Ровно в люльке лежу – мотаюсь.

Встряхнусь это –
Опять нырну.
И так это
Сквозь сон-дремý:

– Отчего ж это, мыслю, братцы,
Всё другим это – бабы снятся?

Да как на грех еще –
Сверчок.
– Посторожи, прошу,
Волчок!

Всё горошек в глазах персидский, –
Может, баба кака приснится.

Ну и залег –
Кульком кулёк.
Тут вперебой
Ему – волчок:

– «Заворчал, эдак вот, зачавкал,
Ну и встал я, отец, к прилавку.

Гляжу: чернец
Бредут с попом.
Да взвидят как,
Что волк – купцом:

«Поддавай, орут, ветер в полы!
Сам Нечистый сошел с престолу!»

Ну уж и трус
У вас народ!
Чуть шелохнусь –
Уж тряс берет:

– Ворочай, орут, Русь, по трахту!
Сам Нечистый у них в купцах-то!»

. . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . .
Тут вперерез
Ему Егор:
– «А мне, значит, взамен девиц-то
Все какая-то мелочь снится:

Как будто гриб
Нашел – сморчок…»
Тут вперебой
Ему – волчок:

– «Хоть и вид мой, пою, предивный,
А зато продаю за гривну.

Гляжу – хромец
Идет . . . . . . . . . . . . .
Совсем было сошлись, –
Ан нет:

«Хороша, говорит, лавчонка,
Да уж больно купец страшон-то!»

Кто ни взойдет,
Отец, – страмит.
Терпел, терпел,
Аж сон кренит –

Отчего ж это, мыслю, братцы,
Все другим это – овцы снятся?

Хошь бы одну б
Каку – на вкус!
Качнусь-очнусь,
Качнусь-очнусь, –

. . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Может . . . . . . . . . . . . . приснится?

Ан: самовар
В глазах – прибор…»
Тут вперебой
Ему – Егор:

«Пока блюдцы-считал-стаканы,
Весь товар твой, отец, и канул».

Как ухватился
Тот за плешь:
«А самовар»
Вопит, мой где ж?»
– «И с . . . . . . . . . . . прощайся:
Из-под . . . . . . . . . . . придется чай пить!»

Пыхтит купец,
Как в баньке взмок.
Чтоб энтот сон,
. . . . . . . . . . . вам впрóк –

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Сволоку-ка вас, братцы, в волость!
А волчок-то с Егоркой в голос:

– «Тащи, отец!
Сошли, отец!
Озолоти,
. . . . . . . . . . . отец!

После пытки таковской – торгу,
Хошь в петлю затяни – просторно!»

Вопит Егор:
«Уж как здоров –
От ладанных
Помру паров!»

А волчок пареньку в защиту:
«Запаршивел с твоей парчи-то!»

Тут по плечу
Его – второй:
«Не удушу,
Ворчит, не вой!»

Путь-то . . . . . . . . . . . – не медом мазан!
Подождем до другого разу.

Суббота

Как над той землей, где бабка черту маливалась,
Разудалая одна – под полог сваливалась.
Закатись, заря, вались, заря, на сон честной!
Наше дело молодецкое окончено!

Должно, паренек
Своих рук не берег,
Своих рук не берег,
Купцам кучу загреб.

Уж и лоб
У него – пустой!
И к прилавочку
– Ступ – третёй.

«Ну што, купец.
Как торг-дельцо?»
Взглянул – и с губ
Нейдет словцо:

Видит: купчик-то наш-кормилец
Вместо рук-то – веревку мылит!

Ты што ж это,
Речет, сокóл?
А тот в ответ:
«Знать, день пришел».

А волчок, защелкáв, как бубен:
«Кажну ночь тебе сниться будем!»

. . . . . . . . . . .
Не суйся, дед!
И кредитку-достав-рублёвку:
«Получай за свою веревку».

А сам на крюк
Глядит-крючок.
Тут вперебой
Ему волчок:

«Не сосем твоих кровных жилок:
Деревенский еще обмылок!»

Вспылил купец:
«Ишь брат – повис!
Ты на земле.
Гремит, трудись.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Ты и сам у меня червонный!

Тем мне и люб,
Дурак, – что глуп!»
А тот, в сердцах:
«Вестимо – глуп.

Хошь хлыстом меня в очи хлёстай, –
Не стерплю я ребячьей слёзки!»

Сижу это,
Отец, с казной,
Ан голосок
В дверях – сквозной,

Как комарик звенит над синью,
Как сырая в печи осина.

Как трещинка
Поет в стекле…
Гляжу это:
Малец в тряпье,

Куполок-золотой-головка…
– Одолжи, говорит, веревку!

– Ай свет тебе,
Смеюсь, не люб?
А тот в ответ:
Хозяин лют.

Как в снежки-то играл с Колюшкой,
Обронил на снегу полушку.

Как хрусталек-
Звенит-ледыш:
«Озолоти, звенит,
Услышь!

А веревку не дашь – так в прорубь!»
– Это што ж, говорю, за тóропь?

Коль уж такой
Мужик – в петлю,
Так кто ж служить
Пойдет царю?

Да как сыпать пошел в карманы!
Оделяй, говорю, команду!

Как в решето
Сквозя водой.
«Отец, звенит,
Карман худой!»

«А худой, говорю, так свистни!»
Весь мешок тут ему и втиснул.

Осоловел
Малец – столбняк:
А поминать,
Лепечет, – как?

– Поминай, говорю, хошь зайца!
Не моя звонкота – хозяйска!

Тут васильком
Как вскроет взор:
«Ай позабыл
Меня, Егор?

Как в цветах обещались, в листьях?»
И уж нет никого – как высох!

Как голубок
Крылами – плёск!
«Ну, паренек
(Купец) – сбылось!»

(А из кажной глазной лощинки,
Что тычинки на свет – морщинки.)

«Как Русь стоит –
Тебя искал.
Одних лаптей,
Чай – воз стоптал.

Уж не знал, растеряв силёнки,
Уж с какой тебя ждать сторонки».

Стоит Егор,
Картуз в горсти.
– Озолоти! –
Хрипит: – пусти!

А не то – запиши на плеши! –
Без штанов удеру – как леший!

Тут по плечу
Его третёй:
«Ну уж и нрав,
Ворчит, крутой!
Чтоб вся жизть ему по заказу!
Подождем до другого разу!»

* * *
Воскресенье
(Отъезд)

Как над той землей, за тем за красным занавесом,
Разудалая одна – со сна выламывалась!
Выходи, заря, с ковшом, с ширинкой, с брагою,
Провожай меня, орла, за сини зá горы!

Должно, паренек
До купцов не дорос,
До купцов не дорос,
Цельну кучу растрёс!

. . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . .
И с повозочки
– Ступ – братья.

«Хорош возок», –
Ему – старшой.
– И – конь резóв! –
Ему – второй.

А третей: . . . . . . . . . . . . .
– А по мне седочка не стоют!

– Смелей, сокóл! –
Ему – старшой, –
Как станет ствол
В лесу – сплошной,
Не сказавши дурного слова:
«Вспомяни», говори, старшого!

– Смекай, ерой! –
Ему – второй, –
Как где гора
Сошлась с горой,

– Расступись, говори, хоромы!
Поклонись, говори, второму!

– Смекай» огонь! –
Ему – третёй: –
Как станет конь
Шалить речной,

– Ошалел, скажи, дурень! Долу! –
Не страми, говори, Николу!

Старшой один
Тут держит речь:
– Как весь товар
Свой сбагришь с плеч –

Поспрошай у хромца-культяпки
Старичка в островерхой шапке.

Поклон тебе, скажи, от трех,
От трех купцов,
Скажи, братьёв,

А я сам, говори, тот хлопчик,
Что – живьем обдери – не взропщет!

На все дела,
Ори, горазд!
Он кувшинок
Тебе подаст,

Чиста cépeбра – день аж Божий!
Голубочек вверху посожен.

Ты отдарить
Не смей – казной.
Тройной поклон
Клади земной,

– Благодарствуй . . . . . . . . . . .
От всея от Руси . . . . . . . . . . . . .

Хошь тот кувшин
И прост на взгляд –
Чтоб пуще глаз
Тебе был свят,

Да сам не пытай – смотри-ка! –
Что в нем там за богатство скрыто.

– Блюди закон!
Ему – старшой.
– Не льстись на жен!
Ему – второй.

А третёй: – Не крушитесь, братцы!
Выше прочих запишут в святцы!

– Взрастай, Егор!
Ему – старшой.
– Крепчай, Егор!
Ему – второй.

А третёй, с ласкотой суровой:
«Наклонись ко мне нá два слова!

Как уж в колыске
Нам не спать,
Так наша жизть
Не хочет вспять, –

Так уж знай, дурачок мой прóстый,
Что третёму-то – в сердце врос ты!»

– Прощай, Егор!
Ему – старшой.

– Прощай, Егор!
Ему – второй.

А третёй-то – мороз, знать, тронул!
Ни словца не сказать третёму.

* * *

Уж миновал проселочек,
Привстал, оборочается:
На бугорку три елочки
Седатые – качаются.
Качаются – прощаются.

Старшая – как перстом грозит,
Вторая – как поклон творит,
Меньшая – как крестом хранит.

Серафим-град

Но не слышит Егор. От круглых
Щек – весь цвет отошел Егорьев.
На холмах крутобоких, смуглых
Дивный град предстоит лазорев.

Не рабочьей рукою поднят,
С изначального веку – сущий,
Трудолюбием рук Господних
Прямо с облака нáземь спущен.

И стоят колокольни в звоне,
И летят колокольни в зорях.
И не вам, мятежи да войны,
Дивный град сокрушить . . . . . . .

Вздохнул Егор: «Ох град мой, град!»
Как с корнем вырывает взгляд,
На сапожки глядит: как стёклы!
Что за диво такó: просохло!

Вместо рек-морей – ручейки журчат,
Ребятьём – на звон – вперегон спешат.

– Мы спешим, Егор, в Серафим-от-град!
Поспешай, Егор, в Серафим-от-град!

Тут как ступит Егор шажочек:
Невтерпеж – разуваться хочет!

А как дважды ступнул – мурава пошла рость,
А как третий ступнул – виноград сладкий гроздь.

С три шажочка еще протопал –
В воротáх уж стоит – как вкопан.

Взглянул – да как обмер!

Спроста, сгоряча – словно луч цветаст,
Павлиний хвосток глазаст.
Уж, знать, маляр малевать горазд:
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

И лаком и златом,
Не мазь – а ласканье!
И все воротá-то –
Глазками, глазками.

Уж с энтою вохрой – и кровь не спорь!
Аж звоном звенит лазорь!

Чай, каждый мазочек
Обдуман, обсмыслен,
И в каждый глазочек
Угодничек вписан.

Уж энтот маляр малевать храбрец:
Аж криком кричит багрец!

Уж насожено – конца нет!
Всех как есть пристроил!
Все окошечки с жильцами,
А одно пустое.

И, вздохнув, Егорий – волку:
«Каб не вид наш серый,
Хорошо б, браток, свстелку-
Ту занять-фатеру!»

А волчок ему погудкой
Жалобной, завистной:
«Всяку рвань-вписал-ублюдков,
Я один не вписан!

И . . . . . . . . хорош, . . . . . . . . . . хорош,
И . . . . . . . . хорош, – только я не гож!

Впущай, орет!
Встречай, орет!
Кто здесь ключарь,
Орет, впущай!»

Не то, орет, култышка,
Всем божененкам – крышка!»

Как скважениночка в стекле,
Тихонько ключ пропел в замке,
Стена зашевелилась,
Калиточка раскрылась.

В нее – седая борода,
Должно что локоточка с два
На свет глядит . . . . . . . . . . . .
– Кто здесь, ворчит . . . . . . . . .?

Да взглянет как – калиткой хлоп!
Да штоб тебя, ворчит, да штоб!
Туда ж, ворчит, извольте ж:
В штанах – а морда волчья!

– Да мы ж, ему Егор, от трех,
От трех купцов . . . . . . . . . . братьев.
А волк: «Делов по горло:
За кувшинком приперли».

. . . . . . . . . . ключарь: «Куды хитер!
А звать-то как тебя?» – Егор.
– А дальше как, для чести?
– Никак: Егор – и весь тут.

Смекнул привратник: – Стало – тот!
Ну, говорит, свободен вход.
Кивоты покачнулись,
Вороты распахнулись.

Шагнул Егор, а тот: «Нет, брось!
Ты, говорит, входи, будь гость!
А энтот пусть почахнет, –
У нас, брат, не волчатник!»

– Ну што ж, ему Егор, как хошь!
Как хошь, а без него не вхож!
Особняком без куму
Хошь в рай зови – наплюну!

. . . . . . . . . . ключьми ключарь.
– Ох ты . . . . . . . . . . ворчит, бунтарь!
Быть за тебя – проборке! –
И – настежь – обе створки.

И – настежь распахнувши взгляд –
Грядет Егорий в Град.

* * *

Шагнул – да как отпрянул!
Река катит [кипит] огниста.
Вал грозовой, багряный,
Рев, гром, блеск, жар неистов.

Глядит: нечеловечья
Река, – ну пламем пламя!
А по воде навстречу
Солдат идет с крылами.

Да на Егорку: – Кто таков?
– Я, говорит, от трех братьев,
Их паренечек присный,
За кувшиночком прислан.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Да вдруг как гаркнет. «Há кра – уллл!»
Вся хлябь стойком, вся рыба
В реке хвостами дыбом.

На бережок ступнул на край
И шпорами . . . . . . . . . .: – Смекай! Слýшай команду.
За твой за нрав за прóстый
Переведу без мóсту.

Как будем пламя посерёд,
Такой уж вой пойдет и рев –
Закаменей, как башня.
Оглянешься – шабаш нам!

Теперь вторая будет стать:
Воды ручищами не брать.
У ней состав такой уж:
Обмочишь – не отмоешь.

А третий мой, смекай, приказ:
Какая б ужасть ни стряслась,
Словцом – прошу покорно! –
Не выругайся черным!

О бережок-притопнул-край,
Коленочку согнул: «Седлай!»
. . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Запамятуешь – . . . . . . . . . . . . . .!

* * *

Вал горбовой, верблюжий,
Дых огневой, угарный.
Сидит Егор на службе
Верхом, а волк – на парне.

Так Троицей святой и прут:
Солдат-крылат, Егор и плут,
Среди волны багровой –
Уродом трехголовым.

Сидит Егор – и сам не рад:
Что за солдат такой крылат?
Что за река ведьмиста?
Что за вода пениста?

А волк-то вторит шепотком:
«Добро б с хвостом, – а то с крылом!
А где таки берутся?
Что за страна нерусска?»

Все круче вал, все пуще вой,
Уж полдороги за спиной.
Вдруг как взревут, завóпят:
– «Не доверяй! Потопит!»

Молчит Егор, не дует в ус,
Надвинул на глаза картуз.
(Эх, завралась, бесовка!
Еще и нет – усов-то!)

Как сквозь войну-идут-сквозь строй,
Уж полпути прошли с верстой,
Вновь рев тысячеустый:
«Остерегись! Упустит!

Не по волнам шагаешь, – стой!»
Сорокоустовой тоской
Вся хлябь взмелась, не валом
Вал – пропадом-провалом!

А путь-то – в те поры – свершен
Уж до земли – аршин с вершком.
Вдруг крик такой унылый:
– Оборотись! Поми – и – луй!

Пилами пилют!
Вилами колют!
Иглами очи
Выколоть хочут!

Как обернется простота!
Чуть-што башки не сшиб с винта!
Картуз с башки, черт-дьявол – с уст,
Сам в воду, добывать картуз!

Тут бы и шах ему и мат,
Каб не солдат-таков-крылат
Без всякого усилья
Не подхватил на крылья.

А тот, картуз [кулак] прижав к груди:
«Куда сказал – туда веди!
Нет для меня величья,
Коль кто на помощь кличет».

Ворчит солдат: «Ишь, лоботряс!
Все три статьи нарушил враз!
Взглянь за твою за жалость,
Что с картузом-то сталось!»

. . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Как позолоченный картуз!
Блеск-пыл-жар-вар неистов!
Вот так вода огниста!

Тут по плечу, его капрал:
«Ну . . . . . . . . . . . . – речет, – не врал!
Кем звался – тот и есть ты,
Из дела вышел с честью.

Кто на призыв молчит: спаси! –
Тот к нам не со Святой Руси,

Кто черта не шумнет спроста –
На той на шее нет креста.

Так, стало, русский ты кругом –
Коль нá смерть прешь за картузом!

Идем, сокóл мой кроткий,
В еройскую слободку!»

1921 г.

Дальнейшая мечта об Егории

(Серафим-Град)

Соколиная слободка (геройство, ближайший круг к земле, почти земля).
Соколá. – Соколиное перо (приметой). – Гром. Недоконченные бои. Егорий хочет остаться. Все, что еще не докипело и не додралось (МУЖСКОЙ рай! Кулашный). Обилие красного и золота. (Над всем – СОКОЛ!)
Лазорь-река – в Лебединую.
Соблазны Лазорь-реки.
Перевоз.
Лебед<иная> слободка: праведники, убиенные. (РЫЦАРСТВО!)
Бывшие и будущие (1918 – 19 – 20 – 21 г.!). Из крови вырастают цветы, ходят зажимая рану. Певучее начало Лебединой слободы.
Егор: «А кто ж их обидел?» Дух защиты. Ведущий: «Мимо!» – не то – – – – , не то лебеди, – в туман…
Хрусталь-река – в Голубиную.
По радуге. (Птицы! Точно по перьям!)
Переход.
Старики, дети, блаженные. Бело-и-златоголовость. Цветники. Барашки. Игрушечные (но живые) львы и тигры.
Béatitude.1
Егорушка было увлекается игрой в пятнашки (или др<угой>). Но ведущий: Мимо!

________

1Блаженство (фр.).

Ограда

Птицы.
«Птицы райские поют,
В рай войти нам не дают…»
Обольщение (не видно, а слышно).

Древо

Оно!
– А где ж птицы? – Это кровь твоя шумела.
Кувшинок.
Старичок: НЕЗАМЕТНЫЙ (копóшится), ласковость.
Наставление к кувшину.
Всё – древо! Старичок почти ни при чем. Окапывает. Вроде садовода.
Просьба Егория…
– Рано!
Потрудись да поработай!

Река

Купцы просят Егорушку взять их с собой в лодку: «лодчонка малая и незаметная, проскользнем незаметно». Егорий сажает. Купцы торгуют у него кувшин. Отказ Егория. Купцы хвалят: «Кабы согласился ты нам отдать кувшин за нашу казну купецкую, так и нашу жизнь бы продал по слову разбойному…»
Купчик-попутчик. Глаза беспокойные. Нежелание купцов и тяга к нему Егория.
Ночь. Соблазн реки: «купецкой кровушки». Соблазн разбойника: в эсаулы. – Нет. – В атаманы. – Нет. «Соблазнять меня – мало славушки»… Не твоего богачества мне нужно (купцов!), а твоего богатырства. – Страсть Дружбы. – Угрозы разбойника. «Река гудом пойдет». – Отказ Егория. (Жалоба Егория на долю, обратную воле! – Волк в нем!)
Буря. – Пролитый кувшин. – Жалоба реки (теперь я крещеная!). Одоленный сном разб<ойник>. Исчезновение купцов (три следочка серебряных на воде…). «Три вётлушки седатые качаются…»
Егорий кладет разбойнику в ноги – и ВЫШАГИВАЕТ из лодки.
Змей.
Бой.
Дорога с Елисавеей. (Ее условие: девства. Его клятва.)
Злой Царь.
Казнь.

Престол-город

Елисавея ночью. (Искушение.)
3 ночи.
Сон. (От скуки?)
Похищенная книга.

Орел златоперый

Клич Егория.
Бой и победа (1-ая).
2-ая победа.
«Вернись, вернись». («Моей слезы пожалей!») Мать.
Стрела.
Три плача.
(Три птицы: Сокол, Лебедь, Голубь.)
После того, как Егорий бросает разбойника, он попадает в страну, где царствует (неистовствует) Змей. (Змей у себя дома.) Реально: идет по дороге – посеред дороги Змей: – Ты куда? – А никуда. – Ты кто? – А Егорий. – Издев<ательство> Змея. Бой. Егор убивает Змея (у входа в пещеру).
Пещера, где Елисавея. Елисавея читает Голубиную книгу судеб. Змей похитил не Елисавею, а книгу с Елисавеей (хранительница книги и судеб). Елисавея читает о белых и красных и об Освобождении. Егорий. На имени его – он входит. Дорога к Злому Царю. Рассказ Елисавеи. Клятва.
Злой Царь. Сначала радуется Егорию. Предлагает ему, в награду, дочь. Тот отказывается. (По дороге в секунду клятвы, что-то ему ожигает сердце.)
Злой Царь велит пытать Егория и бросает его в тюрьму. (Огненная пещь и потоки воды прохладной. М<ожет> б<ыть) сцена казни, палач с топором, у палача в руке – ветка. Злой Царь смиряется, Елисавея доверяет Егорию Голуб<иную> книгу и указ<ывает> ему путь на Престол-Гору. Если усторожить 3 ночи – спасена Русь.

Престол-гора

(Мечта о Егории возобновляется в Медоне, 23-го января 1928 г., т<о> е<сть> 7 л<ет> спустя последней строки. – Дай Бог! Три ночи на Престол-Горе. Три ночи, естественно, три соблазна.
– Каких? –
Были уже: метели (воли), реки (воли и власти), казны (купцы торгуют кувшин), упорядоченного жития (NB! хороши соблазны!) Кто и чем соблазняет Егория?
Думаю, Елисавея собой – любовью. Думаю, она – все три ночи. Найти три соблазна любви. Цвет отпадает (темнота). Здесь должен быть дан весь соблазн пяти чувств. Елисавея может быть и оборотнем (скинулась). Приходит к нему ланью, трется, ластится. (Птицы лучше не нужно, а м<ожет> б<ыть> – голубку? Словом, так или иначе, третья ночь главная, и Елисавея приходит сама, въяве, можно лунный свет или молнию, чтобы Егорий ее увидел. (Зрение, слух, обоняние, осязание вкупе.)
– Что книга? – Егорий побеждает. Дал слово – держу. Елисавея уходит. Плачущие ручьи. Сон.
NB! Горлинка воркует о любви (через слух) – посланница от Елисавеи. Решить: Елисавея в образе горлинки или горлинка от Елисавеи. Найти второе явление. А м<ожет> б<ыть> вещи Елисавеи: ее волосок, лента из косы, платочек.

Соколиная слободка
(«Соколиная слободка» начата 23-го января,
кончена начерно 1-го марта 1928 г. Медон)

Шагнул Егор. В лицо заря
Разит – пожар малиновый.
Обетовáнная земля –
Слободка соколиная!

Мечи куют,
Венцы куют,
А то и калачи жуют,
А то – страна-то русска! –
На кулаки дерутся.

– Ковалики-ковали,
Работнички горячи,
Широкие грудочки,
Чего больно трудитесь?

– Мечи куем воинству
Русскому, львят нонешних,
Правнукам, – зла туча-то! –
Венцы куем мужеству.

– Дозволь разок!
– Изволь, сынок! –
Берет резов
Пудовый млат.

Удар в удар –
Терпи, горяча!
Сковал удал
Четыре луча –

Да как схватит сваво ребеночка
Из-под млата да на ладоночку!

Да дуть, да дуть
Из всех из щек.
– Хорош, гудут,
Крестам кресток.

– Хорош кресток,
Ему все враз.
Чудён – чуток.
С польцой, быть? – Ась?

Застыдился, дитя великое,
Сам не знает, чего и выковал.

Пошел хвален
В обгляд, в обмер.
– Куды чуден!
Каких-от-вер?

Вместо Сына-то Богородична –
С лысениночкой посередочке!

Бородой, ворчат, Николиной –
Отродясь таких не ковывали!

Не обманешь глазка нашего –
Отродясь таких не нашивали.

Один: морской!
Другой: нет, стой!
Да ты с трусцой,
Орут, с польцой?

Не посланец ли, блать ты пинская,
Царя польского, попа римского?

Затосковал,
Проста душа!
Не я ковал –
Рука пошла!

Чай одной, сокола, семеечки!
– А престол (сокола) имеется?

Кажи закон!
Твори поклон!
– В лесах крещен,
В водах крещен…

То ли Савлова, то ли Павлова –
Отвяжитеся, черти-дьяволы!

Громка глотка,
Плоха шутка.
Один: Вот как?
Другой: ну-тко?

. . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . .

. . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . .
Пропал Ёрка!
. . . . . . . . . . . . . . .

Так бы малого и застукали,
Каб не спутник ему заступою.

Сокола удáлые!
Молота нержавые!
Не могите малого –
Его дело правое!

У конца надвышнего –
<Небось> своя линия.
Не могите пришлого:
Его дело иное.

Зародил Бог ёлочку –
Всотером не свалите!
Вы на него с молотом –
А он с наковаленкой!

Горячи в нем соки-то,
На обиду скоренький!
Вы на него с попиком,
А он – с колоколенкой!

С дубком – он с дубравою!
С катком – а он с прачешной!
Кресток не по нраву вам?
Часок поартачитесь.

То ж с злаком, то ж с ягодой,
Смекай, орлы-лебеди!
Не тем плох, что пагубен,
А тем плох, что невидаль.

Глазурь пообсохла ли?
Глаза ль приспособились?
Так не плюйте ж, соколы,
Без стыда, без совести.

– Без ума-без разума
На денек сей нынешний:
Чай, сама сыра-земля
Началась с новиночки!

Концы <будто> равно-краткие?
Посередке место гладкое?
Сроки должные исполнятся,
Место мастером заполнится.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . .
По его, Егорья, образу.
И пойдет сия новиночка
Под его, Егорья, имечком
Светлить груди приосанены
Всему войску православному –

Степным в Туле, морским в Гатчине,
Новобранщине – солдатчине,
Эполетщине – бобёрщине,
Всей пехотщине, поморщине,
<Хлеборобщине, военщине, Что с армейской долей венчаны>

Пока Русь царям – лбом стукает.
А цена честну кресту тому
– Крупна ставка, страшна денежка –
<Без заслуги> – не наденете.

Ничем, Русь страна Иванова,
Окромя как только раною
Честнóй, грудкой раззадоренной,
Не добыть креста Егориева.

. . . . . . . . . . . . что лохмами
Башка, ладонь жёсткая –
Вспомянуть неплохо бы,
Орлы, Христа-Господа:

Босиком пожаловал,
Босяки поверили.
Возлюбите малого –
Его дело велие.

Все леса вывешнивать
Лозняком да вербою.
Отпустить сердешного,
Отпустить усердного

– На четыре стороны
Ибо на Руси у нас
Престол – дело скорое.

* * *

Пекарики-пекаря,
Миндалинки-сахара,
Бумажные цветики,
Чего, братцы, лепите?

Аль заспал яснó-краснó
– Март – девятое число?
Для . . . . . . . . . правнуков
Запасаем жаворонков!

Как трясти . . . . . . . . . мешки
Одна мýка без муки:
О крюки задумаются,
А мы им – с изюминкою!

– Изволь, знаком! –
Берет резóв
Густ-теста ком,

А волчок ему в бок как в’пьется!
– Не хочу тваво хлебопекства!

Бокам припек,
Костям изъян.
Берет в роток
Синь-шерсти штан:

– С таковым пекачом страх-трепет!
Бог те знает чего и слепишь!

Кустарики-кустари,
. . . . . . . . . штукари,
Курчавые стружечки,
Кому, братцы, служите?

– Как пожжет Москва домки –
Во всем царстве ни доски!
Временам тем пасынковым
Запасаем пасочницы.

Хошь пуст алтарь,
А все ж воскрес:
– Дозволь, кустарь!
– Бери, вострец.

А волчок на него с забранкой:
– Не балуй, говорю, рубанком!

На то кустарь,
Чтоб впредь, как встарь,
В башке пошарь:
А есть в ней царь?

От двух рук таковых искусства –
Схоронись, говорю, под кустик!

Оконцы ясные,
Перильцы – красные,
Столбочки пряменьки,
В два света храминка –

Кому дом таков казист?
– Без гробов, указ, возить.
Хороши и голенькие!
А мы им – дубовенькие.

Все одно-погудка-гнет,
Чего тёс переводить?
Ни щепы, ни стружечки вам –
А мы им – со служебками.

– Дозволь, отец!
– Изволь, сынок!
Берет вострец,
А волк с’под ног:

Высокó, соколок, занесся!
Кому стройка, а кому сноска!

Хошь волк-я-зверь,
Вéсь век свой пеш –
Сперва отмерь,
Потом отрежь, –

Размахнись по сваму медведству –
Ан и выйдет ладóнно место!

Ужо, Егор, и нас с тобой
Возьмут, – кровцы прикапливай.
Глядит Егор: печь красная.
– Топи, топи, подтапливай!

Вокруг печи – треск-искриё,
Внутри печи – шум-Ладога.
Глядит Егор: куды страшно!
– Топи, топи, подтапливай!

Ей . . . . . . . . . . . дуб-прутиком,
Не то что дом – слон вместится!
Вокруг печи – люд крутится,
Внутри печи – сплав бесится.

– Нет, жидок так, а эдак – густ!
Эх, три беды раз в три года!
Хоть взвод те в пасть – все глот твой пуст!
– Топи, топи, подтапливай!

Да што дубы! Да што пуды!
. . . . . . . . . . . . . . пасть шире лишь.
Еще руды! еще нуды!
– Топи-топи – подшвыривай!

Рудянку, крупку да с горшком
Сожрет! Свяжись с нищухою!
Вострó-железным посошком
– Стоит мужик – сплав щупает.

. . . . . . . . . . . . . . чтоб первый сорт
Звони! Доспевай, . . . . . . . . . . . –варево!
Нет, мягок так, а эдак…
                                           – Черт!
Топи-топи-подваливай!

Все не таков, все не таков…
. . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Нет тебе адовых котлов,
Плавильщики-литейщики!

Кровного поту котелок –
Обед, навар – мозг с костью.
– Из того сплаву, соколок?
Колокола московские!

Как зарвется Москва-мать,
Как начнут переливать
– Не дошел и Тушинский –
Колокола на пушечки.

Протрезвись, простой народ!
Стань, колокол, пулемет!
Пали в веру греческую!
А мы . . . . . . . . . . – вдесятеро!

Как пойдет своих сынов
Нагишом в собачий ров
Валить: нужда комнатная!
А мы сверху: вспомнится вам!

Обойдется Москва-мать,
Да уж негде . . . . . . . . . взять.
Мастерства заливчатого, –
А мы вдруг – малиновками!

– Велик, знать, Бог!
– И сын с ним, Дух.
Стоит дубов,
Вдруг чтой-то – бух!

В саму гущу-то, в саму жижу –
Не то груша, не то булыжник?

Молчит артель,
Язык отсох.
Аль сон-на-хмель?
Вдруг ктой-то: ох,

Братцы! Влас-Митрофан-да с Савкой!
Пропал благовест! пропал сплав-то!

Ох, пот-наш-труд!
Ох, звон-наш-сплав!
Типун-те-лют!
На глаз твой прав!

Да нацелившися, да всé враз:
– Типун, дурень, тебе на лев глаз!

Тут чаще пуль
В него артель:
– Ох ты, сосуль-
Орут-капель!

Кто ж эт’ в . . . . . . . . . . слезу ронит!
Самовар ты аль рукомойник?

О . . . . . . . . . . –наш-цех!
Товар-наш-брак!
Добро б с орех,
А то – с кулак!

Ох ты дуб-дубрецкий-балка!
А дурище-то: «Mo – оскву жа-алко!»

– Врешь, каланча,
Мочить не смей!
Слеза, моча –
Одна мокредь.

Видно, мать-то твоя волчица!
. . . . . . . . . . . – в котел мочиться!

Ох ты нахал,
Орут, негож.
Ревун напал –
Да где ж, да кто ж –

В самы сливки-то, в самы пенки!
– Ну и стал бы себе у стенки.

Хорош мужик!
Где встал, там льет!
Ай хряк? ай бык?
Да скот и тот –

Чтобы место свое впредь ведал –
Самого тебя – слезе следом!

Глубок котел,
Сажен, быть, сто.
Молчит осел.
А волк – волк што?

Ничего себе носик черный.
Только шерсть у него кверх корнем.

И в переруб
– Умен – нишкни! –
«Он, может – дуб,
А вы так пни!

Да в такой-то слезе – врать буду? –
Серебра почитай с три пуда.

А ну к’ старшой,
Взгляни в горшок,
Каков настой?
Каков борщок?»

Что ж эт’ родные? что ж эт’ с сплавом?
А с сплавом – то, а с сплавом – так:

Чистое сéребро черпáк
Несет – затрясся черпачок –
Чистое серебро течет.

Остолбенел:
Столбняк – народ.
Кто – мак, кто – мел,
А кого – в пот.

А волчище-то, хвосток трелью:
– Ну а я при ём подмастерье!

И весь урон-то ваш-изъян,
Что будет звон ваш серебрян,

Один: мать честна! другой: сон чист!

Под образа б
Тебя, слона!
Ну и слеза,
Орут, жирна!

А волчок, аблакат занозист:
– Поглядел бы на наш колодец!

. . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . .
Вдруг ктой-то: . . . . . . . .
Да в ножки: бух!

Вались, родные, на всех хватит!
Да все разом вдруг: про – ости, братец!

Что енерал на площади
. . . . . . . . – а кругом бухают,
Проломанный картуз к груди,
Стоит Егор, звон слухает.

1928 г.

Рубрики стихотворения: Поэмы
Поэмы



Смотри также:



pishi-stihi.ru - сегодня поговорим о стихах